На горизонте глухо урчало. Тишина пахла морскими водорослями, однако здание Центра, такое беззащитное с его медальонами и балкончиками, выглядело не мёртвым, а притаившимся. Какая-то деталь в его облике показалась чужой, избыточной, а может быть, чужим стал он сам? В пропитанной кровью форме, с одичавшим лицом. Умница-техник с фальшивыми документами. «Что я должен сказать? — пробормотал он, не замечая, что говорит вслух. — Марта, что я должен сказать?»
На одно мгновение луч пробился сквозь застилающую небеса пелену, и оконные стёкла засверкали как радуга. Разнополосный спектр брызнул на черепицу: дверь отворилась.
— Марта, — позвал он. И, вздрогнув, ещё раз:
— Марта?
Скрестив руки, сунув ладони под мышки, она глядела на него.
«Марта», — повторил он в третий раз. — Я вернулся». И вдруг что-то перевернулось, он почувствовал себя растерянным и беспредельно счастливым. Закончилось страшное одиночество. Водоворот расступился, а в просвете сияли глаза — с той вопросительной строгостью, которая свойственна молодым, душевно опрятным женщинам, не знающим зла.
— Хаген? — произнесла она, будто не узнавая.
— Меня зовут Йорген, — поправил он. — Йорген из Хагена. Йорген Кальтенберг. Я вспомнил.
Забавно, они шептались как школьники. Главное — не пробудить зачарованный лес. Ах да! Неподъёмный груз вновь навалился на плечи, пригибая их своей тяжестью; он встрепенулся, и фигурка на крыльце опасливо качнулась назад.
— Марта, тебе нужно бежать. Эвакуироваться.
— Бежать?
Как объяснить? Она стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и под бронзовым козырьком висело распятие — бессмысленный кусок дерева, который он заметил только сейчас. Из глубин дома струился свет, уютно пахло стиркой и кухней.
— Собери вещи, — приказал он. — Только необходимое. Здесь оставаться нельзя. Может быть, Территория не тронет тебя. Нужно только выйти и посмотреть ей в глаза. Со мной всё кончено, Марта, но у вас-то ещё есть шанс… — он призадумался. — Шанс… Почти уверен, что есть хотя бы маленький шанс. Процентов на пять. Потому что «змеи наследуют кротким» и «всякая плоть — трава»… Ох-ох, чёрт! Кто-то протаранил мне фюзеляж…
Он засмеялся.
Белое лицо Марты тонуло в рассветных сумерках.
Ветер гнал по равнине мутные серые волны с гребнями дыма. Вассерштрассе уцелела, но многоэтажные здания на проспекте обратились в руины. От башни «Кроненверк» остался обгрызенный чёрный кол, похожий на обломок печной трубы. «Массовые убийства, — подумал он. — Инертность души. Пора выплачивать репарации. Но кто я — судья или обвиняемый? И как такое возможно?»
Он перевёл взгляд на Марту и опешил: в грудь целил игрушечный пистолет.
— Что ты делаешь? — удивился он. — Зачем?
«Как глупо, — шепнул голос. — До чего же мы идиоты». Теперь он видел больше, чем в детстве, и бесконечно больше, чем в начале пути. Подснежники, крокусы… а я не вернусь, нет, я не вернусь… Очень жаль. Осыпанный снегом Рогге ласково кивал ему простреленной головой, показывая место, где когда-нибудь будет фонтан. Если верить фантазии и не обращать внимания на кресты, получалось, что весь мир должен состоять из фонтанов.
Он представил и улыбнулся. Это вышло непроизвольно.
— Пасифик. Я — Пасифик!
— Нет, — тихо сказала Марта. — Ты убийца. Будь ты проклят, убийца!
Подняла маленький пистолет — рогатку с перламутровой рукояткой. Тяжело всхлипнув, поджала губы.
Зажмурилась…
И выстрелила в него.
______________________________________________________________________
[1] "Вот одр его…" — строчка из Песни Песней.
[2] "Спи, малыш, засыпай…" — строчка из колыбельной "Schlaf, Kindlein, schlaf"
[3] "Тихая ночь, святая ночь" — "Stille Nacht, heilige Nacht", рождественский гимн.
[4] Обераммергау, Ханс и Лиз — места и персонажи из баварской песни Heut kommt der Hans zu mir ("Нынче придёт ко мне Ханс")
[5] Буби, о котором частенько поминает Мориц — Эрих Хартманн, ас-истребитель люфтваффе.
Бормочущая марионетка пересекла эстакаду и очутилась на Грюнергассе. Здесь, под мостом, было тихо, даже укромно. Нагретый за ночь воздух отдавал оскоминой тяжёлых металлов, а снег имел отчётливый привкус пепла — и стирального порошка.
Звёзды уже побледнели. Орудийный гром отодвинулся к северу. Лишь изредка над карьером проносилась искристая полоса, и всё озарялось, а потом раздавался звук — басовый, ворчащий. Вагонетки сталкивались бортами, и из синеватых промоин осевшей земли выглядывали останки, так и не успевшие погрузиться на дно.
