Франц выбрал кружной путь — по основной дороге проехать было невозможно. Метель, наконец, прекратилась, но слой снега существенно затруднял передвижение. Машину трясло, и Франц сидел бледный от раздражения, еле удерживаясь от ругательств. Прямо впереди маячили оранжевые маячки автогрейдера, его тёмная туша ползла с улиточной скоростью, и обогнать её было нельзя.
В салоне было тепло, даже жарко. Хаген расстегнул куртку. Он апатично рассматривал всё, что попадалось на пути — складские здания, кирпичные сараи трансформаторной подстанции с уходящими вбок и вдаль широкоплечими опорами линии электропередач, прямостенные ангары и жилые корпуса, инопланетные треноги осветительных вышек. Только один раз он оживился — когда справа появилось необычное сооружение, похожее на замок в миниатюре — собрание кирпичных башенок, увенчанных зубчатым парапетом. Но Франц промолчал, а он не спросил и — когда строение скрылось позади, в белесом тумане — устало сомкнул веки.
Спустя полчаса Франц сообщил: «Подъезжаем». На горизонте уже маячили знакомые очертания стреловидных комплексов «Кроненверк» и вышка радиовещания. По заметённым улицам медленно перемещались шипящие снегоуборочные машины с поднятыми щётками.
— Куда вас подбросить? В центр?
— Шротплац, если не затруднит. Высадите у типографии.
Франц закрутил баранку, выворачивая на объездную. Его чёткий профиль напоминал изображения, выбитые на старых монетах. На новых лидер был изображен в анфас.
— Вы давно знакомы с Кальтом?
— Достаточно давно. Около двух циклов. Он сам меня формировал.
В зеркале заднего вида отражались его глаза, напряженно следящие за движением. Даже странно — мужественное, отлично вылепленное лицо — хоть сейчас на плакат — и мохнатые, длинные, девичьи ресницы. Хаген даже припомнил подходящий плакат — «За чистоту помыслов». Он висел в столовой и служил предметом всеобщего осторожного веселья. Кто-то из младших операторов однажды предположил, что чистота рук подразумевается по умолчанию. После этого плакат перевесили в комнату отдыха, а болтливого оператора куда-то перевели. Техник, изображенный на плакате, мог быть братом-близнецом Франца — тот же ясный, без единой морщинки лоб с зачесанной назад вдохновенной прядью белокурых волос, выраженные скулы, небольшой рот, тот же выдающийся вперёд, с ямочкой, подбородок — признак настойчивой целеустремлённости. Во всех отношениях благонадёжное лицо. Гордость нации. Ресницы вот только подгуляли.
— Я приеду завтра, — сказал Франц. — Не опаздывайте.
— Куда мы отправимся?
— В «Моргенштерн». Я останусь и буду приглядывать за вами.
— Вы тоже оловянный солдатик? — спросил Хаген с любопытством. Франц искоса посмотрел на него:
— Мы все — солдатики. И вы станете. Но прежде он даст выбрать. Все выбирают одно.
— Что именно?
— Узнаете, — сказал Франц. — Не частите. Куда торопиться? Что будет, то и будет.
— Но почему оловянные?
— Шутка. Просто шутка. Не берите в голову.
— У меня нет чувства юмора, — откликнулся Хаген.
Немного помолчал и опять задал вопрос:
— А что за тема с часами? Тоже шутка?
— Ну почему? — возразил Франц, не отрываясь от дороги. — Они же не ходят, верно? В прошлом году была мысль основать лабораторию времени. «Айсцайт»[1]. Вот это шутка. В смысле, название. Её сразу прикрыли. Финансовый отдел.
— И что?
— Ничего. Пользуемся электронными.
— Бред какой-то, — пробормотал Хаген. — Так, значит, мы будем заниматься временем?
— Как же это возможно — заниматься временем? — Франц щёлкнул пальцами. — Время — пшик. Ничто. Будем заниматься тем, чем скажет Кальт. Например, через два дня вы выйдете на Территорию. А я буду следовать за вами, и если вы попытаетесь юлить или сделаете глупость…
— Выстрелите в затылок?
— Перебью позвоночник. Стреляю я отменно. Первый приз на межгородских соревнованиях.
В его голосе чувствовалась симпатия, искреннее дружелюбие. И он совершенно не шутил.
— А, — сказал Хаген. — Вот и конкретика.
— Конкретика — номер позвонка. Есть несколько вариантов. Назвать?
— Не стоит.
Франц усмехнулся, протянул руку для прощания:
— Тогда до скорого.
В отделе Байдена рукопожатия не прижились. Хаген скованно кивнул, коснулся кожаной перчатки и вылез из машины, вдыхая полной грудью всё ещё свежий морозный воздух.
***
В комнате ничего не изменилось, но появился затхлый запашок. Такой рано или поздно обязательно заводится в старых, непроветриваемых помещениях. Хаген сбросил куртку — на пол, поспешно разулся. Поколебавшись, сорвал с себя чужую рубашку, комком бросил в угол.
