Он погрозил кулаком флагштоку, возносящемуся к небу как стальной кол. Для крошечного насекомого, ползущего зигзагами меж гудящих электричеством бетонных громад, Мориц был невероятно самонадеян. Остальные вели себя тише. Внезапно выскакивающий ветер хлестал их мокрой тряпкой, бросая в глаза россыпь ледяных осколков. Хаген постоянно облизывал губы, стремясь избавиться от намерзающей корки. Он не узнавал местности, в этом были виноваты те, кто разрывал пространство, наводняя его навязчивым запахом горящей резины и трансформаторным жужжанием. При каждом резком движении в воздухе проскакивали искры. Краузе не делал резких движений, но был весь облеплен сине-белыми всполохами статического электричества. Зато гладкий, окатистый Рогге входил в поток как нож в масло, без шума и пробоев.
Его предупреждали о коварстве Территории, ловушках и спецэффектах, и самое главное — о чуждости всего, что можно встретить и наблюдать, но сейчас он чувствовал только печаль, глубокую и всепоглощающую, а всё что искрило и буровилось на поверхности было столь же мало значимо, как помехи радиосигнала. Шипение и треск, крутит водоворот, но в глубине — безмолвие и контуры, подёрнутые рябью…
Он попытался абстрагироваться от звука шагов, толчков, голосов, и сразу ощутил результат. Дорога выровнялась, и ветер мягко прикоснулся к щеке, заживляя раны и ссадины.
Он не питал иллюзий — это место по-прежнему отторгало их, как инородные включения. И всё-таки здесь что-то было, он понимал Кальта: то, что скрывалось в глубине, заслуживало исследования, и стандартные инструменты здесь не годились.
«На почте лежали письма, — вспомнил он, как будто лампочка озарила чёрную шахту подсознания. — Много писем, не дошедших до адресата, не отправленных и не врученных. Одно из них было адресовано мне! Теперь поздно, теперь Франц, он не даст». Мысли получались рубленными, жесткими и терпкими на спиле. Опять опоздал. Курьерский поезд ушёл без него. Клик-клак — повернулась стрелка, и многозвенный состав втянулся в узкую стенную щель, которая сразу же заросла бронёй и стала монолитной.
— Не понимаю, — нервозно произнёс Ленц. — Кто сейчас ведёт? Я? Или не я? Это принципиально.
— Не отвлекайся, — посоветовал Рогге, а Мориц хихикнул:
— Чудно. У нас завелись принципы. Их притащил безымянный солдат. Краузе, гляди, чтоб он тебя не укусил, ты недостаточно иммунен.
— Заткнись!
— Замолчите, — попросил Хаген. — Вы мешаете мне сосредоточиться.
— Сосредоточиться? Да ты спятил, друг. «Сосредоточиться». Ну, конечно, мы мешаем, а для чего же ещё нужна группа? Давай-давай, напряги мозги, и Территория сделает из них шнельклопс. Чуете запах жареного? Ульрих, почему ты ничего ему не объяснил?
— Там был Франц, — с горечью ответил Ульрих. — Он обещал, что объяснит всё. Я поверил. Я согласился.
— Франц! — в устах Морица короткое имя прозвучало как название стыдной болезни. — Вот кто нас закопает. Вонючка. Самолюбивое дрянцо.
— А ты? — негромко спросил Рогге.
— Я?
Мориц осёкся. Недоумевающе мотнул головой, словно боксёр, пропустивший удар. Обвёл взглядом остальных.
— Побойся бога, Эвальд, — сказал он наконец, и было видно, что реплика Рогге задела его до глубины души. — Вы все — побойтесь бога. По крайней мере, я-то знаю, что такое группа.
***
— Я — пас, — сознался Ленц. — Потерялся. Всё. Пора возвращаться.
Они стояли, глядя на заходящее солнце, огненно-красное и рыжее по краям, простирающее лучи по всем сторонам света. Бетонный квадрат, служивший им опорой, без сомнения, был шахматной клеткой. На других клетках застыли другие вещи, и все эти вещи составляли город, побежденный, опустевший, зажавший уши и скорчившийся в бомбоубежище.
Хаген совсем обессилел. Ульрих поддерживал его одной рукой, обхватив за плечи, без малейшего напряжения, не выказывая признаков недовольства. На его продолговатом лице сохранялось выражение спокойной фаталистической обречённости.
— Вот опять…
Хаген услышал вой. Он нарастал, набирал силу, становился нестерпимым. Что-то мелькнуло и земля сотряслась, подбросив их серией толчков.
— Ух! — возбужденно воскликнул Мориц. — Один в один. Я бы тоже…
Следующий взрыв прогремел ближе.
— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Я могу делать это лучше!
— Убираемся, — принял решение Ульрих.
— Ещё секундочку! — простонал Мориц. — Я так давно не слышал…
— Ещё услышишь. Возвращаемся. Мне всё равно, кто ведёт, но это нужно сделать быстро.
«В самом деле, — подумал Хаген, — мы отклонились от курса. Нужно вернуться и попробовать сначала. Конечно, если нам позволят вернуться».
