– Ничего, – говорили, – мы, ваше благородие, вами довольны и не плачемся. Нам все равно, где служить. А вам бы, ваше благородие, мы желали, чтобы к нам в попы достигнуть и благословлять на поле сражения.
Тоже доброжелатели!
А я вместо этого ихнего доброжелания вот эту господку купил… Невелика господ-ка, да добра… Може, и Катря еще на ней буде с мужем господуроваты… Видна Катруся! Я ее с матерью под тополями Подолинского сада нашел… Мать хотела ее на чужие руки кинуть, а сама к какой-нибудь пани в мамки идти. А я вызверывся да говорю ей:
– Чи ты с самого роду так дурна, чи ты сумасшедшая! Що тобитакэ поднялось, щоб свою дытыну покинуты, а паньских своим молоком годувати! Нехай их яка пани породыла, та сама и годует: так от Бога показано, – а ты ходы впрост до менэ та пильнуй свою дытыну.
Она встала – подобрала Катрю в тряпочки и пишла – каже:
– Пиду, куды минэ доля моя ведэ!
Так вот и живем, и поле орем, и сием, а чого нэма, о том не скучаем бо все люди просты: мать сирота, дочка мала, а я битый офицер, да еще и без усякой благородной гордости. Тпфу, яка пропаща фигура!
По моим сведениям, Фигура умер в конце пятидесятых или в самом начале шестидесятых годов. О нем я не встречал в литературе никаких упоминаний.
Великий пост подходил к концу. Добрым обывателям приходилось подумать, как достойно встретить Светлый Праздник.
В семействе Павла Павловича Цаплина, зажиточного домовладельца, также шли приготовления, и хозяйка Евдокия Ивановна, полная женщина с суровым выражением лица, очень расчетливая, соображала, как бы поменьше затратить на пасхальные яства. Дочка же ее Лиза враждовала с экономией и придумывала, каким бы маневром выцарапать у отца побольше денег. Молодая, изящная девушка думала не только о том, как бы самой развлечься на праздниках, но и помочь подруге Саше Алонкиной, семья которой бедствовала. Но, зная скупость отца и матери, она теряла голову и не могла придумать способа добыть необходимое.
Так наступила Страстная неделя.
В понедельник вечером Саша пришла к Цаплиным. Подруги нежно поздоровались и ушли в комнату Лизы.
– Шурочка, какая ты грустная! Верно, дома ничто не радует?
– Какие радости! Праздник подходит, а у матери в кармане нет и копейки. Конечно, свое жалованье я отдаю ей, но перед праздниками такие расходы, что все истрачено… Ты не можешь представить себе, как мне жаль маму; она больна, ей нужен покой. А что я могу сделать? Хоть душу заложи, так никто не даст ничего, – сквозь слезы окончила молодая девушка.
– Не плачь, милая, – остановила ее хозяйка. – Мы что-нибудь придумаем.
– Ничего не придумаешь…
– Постой, голубушка, мне пришла в голову блестящая идея!..
– Что такое?
– Я обращусь к дяде. Он никогда не отказывал мне и теперь, верно, не откажет. А как только получу, сейчас приду к тебе и все отдам.
– Какая ты добрая. Какая ты добрая, – шептала сквозь слезы блондинка, горячо целуя подругу.
Скоро девушки расстались, и Лиза стала соображать, как помочь Шуре.
О дяде она не думала, потому что старик был скупее отца и племянница не получала от него никогда ни одной копейки. Девушка стала раскидывать умишком, как бы добыть что-нибудь другим способом.
Вдруг в ее голове мелькнула преступная мысль:
«Украду! – подумала она и испугалась своего намерения. – Ведь что придет в голову? Красть!..»
Лиза притворно засмеялась, но мелькнувшая мысль не выходила из головы.
«Разве это будет кража? – заранее оправдывалась она перед собой. – Ведь я возьму у отца, у матери, и от них все равно когда-нибудь перейдет ко мне же то, что у них есть».
Утешая себя таким образом, Лиза постепенно осваивалась с тем, что задумала, и с восторгом представляла себе, как ее задушевная подруга Шура радостно встретит Светлый праздник.
«Голубушка, милая моя, – думала она, – и вдруг будет плакать, – шептала «злоумышленница», собираясь совершить преступление. – Если бы отец и мать были добрыми, разве мне пришло бы в голову украсть у них. А то, заикнись только о деньгах, так мало того, что не дадут, а три дня будут читать нравоучения о вреде расточительности и о пользе экономности».
«А не пойти ли к матери и попросить нужную сумму», – подумала вдруг девушка, но тотчас же спохватилась.
«Я могу испортить все дело, – решила она. – В случае чего… сейчас же заподозрят меня. Лучше так…»
И она стала составлять свой коварный план. Хорошо зная, куда мать кладет бумажник и когда комод остается открытым, Лиза улучила минуту, шмыгнула в спальную, открыла шкатулочку и, отсчитав пятнадцать рублей, незаметно убралась.
«Может быть, мать и не заметит», – подумала она.
Но расчеты ее оказались неверными.
День, правда, прошел благополучно. Лиза сходила к Алонкиным, отдала подруге деньги и, стараясь быть спокойной, вернулась домой. Но в доме уже шел переполох.
Цаплина, подводившая каждый вечер итоги суточным расходам и проверявшая свою домашнюю кассу, к ужину заметила пропажу. Начался скандал. На кого прежде всего могло пасть подозрение? Конечно, на горничную, и Евдокия Ивановна обрушилась на нее.
