– Успокойся, – заговорил он мягко, ласково. – Мало ли что бывает… Только не говори матери… Она человек непокладистый… Дело обойдется – молчи, только и всего.
– Хорошо, папа, я буду молчать, потому что, взяв не для себя, худого не сделала; вы должны вернуть Пашу. Я не хочу, чтобы она, несчастная, была опорочена и встретила праздник, проклиная ту, которая принесла ей несчастье.
Цаплин провел рукой по лбу и в замешательстве заметил:
– Это невозможно… Евдокия Ивановна и слышать не захочет простить ее…
– Зачем прощать?.. Вы должны сделать так, чтобы она оказалась невинной.
– Как же это сделать?..
– Придумайте… Я вам за это век буду благодарна, и вы увидите от меня такие ласки, каких никогда не видали…
Сказав это, Лиза бросилась на шею и стала горячо целовать его.
– Вот ты какая?! Не знал, не знал!.. Надо придумать… Только опять повторяю, матери ни гу-гу!..
Павел Павлович, по натуре добрый человек, но заваленный делами, весь ушел в них и нравственные заботы о семье не считал своею обязанностью… К тому же он, как воспитавшийся в дурных условиях, не был приготовлен и только теперь почувствовал всю сладость любви и справедливости…
– Хорошо, дочурка!.. – шептал он. – Если ты так, то и я не останусь в долгу!..
Цаплин не долго обдумывал, как поступить. Он взял в руку пятнадцать рублей и, отправляясь поискать что-то в комоде, вдруг громко позвал жену:
– Дуня, Дуня!..
В спальную вошла Евдокия Ивановна.
– Что тебе?..
– Ты сердилась, что у тебя пропали деньги, а они лежат себе преспокойно возле шкатулочки, в углу… Вот они!..
– Не может быть!..
– Не стану же я тебе врать!..
– Как же я не заметила их?.. Кажется, все обшарила.
– На всякую старуху бывает проруха.
– Слава Богу, что нашлись…
– Это верно, но как же с горничной?
– Эка важность!.. Прогнала и прогнала…
– Нет, позволь!.. Ведь мы с тобой крест в душе носим!.. Как же шельмовать безвинного человека… Разбежится молва, что она воровка, – никто не наймет… А как она руки наложит на себя?.. Как нам будет жить после этого?.. Необходимо ее вернуть, чтоб очистить перед людьми!..
– Вернуть?.. Ни за что!..
– Так я буду говорить, что ты напрасно обвинила ее… Тебе же будет хуже…
– Да ты с ума сошел!..
– Говори, что хочешь, а это будет так.
Сказав, Павел Павлович вышел из комнаты, оставив жену в страшном замешательстве.
– Поди же ты, что вышло… – подумала она. – Как же теперь быть? Павел Павлович тих, тих, а как расходится, так хоть из дому беги!.. Пусть делает, как знает, мое дело сторона!..
Решение было сообщено мужу, и за Пашей послана была кухарка; но обиженная горничная наотрез отказалась вернуться…
– Подумаешь, какая фря!.. Не хочет, и не нужно, – объявила Евдокия Ивановна; но Лиза, бывшая при этом, стала возражать.
– Мамочка, Паша права, но ее надо вернуть, и я сама съезжу за ней.
– Это еще что такое?..
– Папаша так думает…
Слово «папаша» замазало рот строптивой женщине. И Лиза поехала уговаривать горничную… Увидя барышню, Паша бросилась целовать у ней руки.
– Я за тобой… Одевайся, бери извозчика и сейчас же к нам.
– Барышня, как же так?..
– Не разговаривай!.. Видишь, я сама за тобой приехала… Вышла ошибка, она разъяснилась, и все кончено… Мамаша извинится.
Обрадованная Паша живо собрала вещи и, положив их в пролетку, тотчас же переехала к Цаплиным.
Была Страстная суббота. Поруганная девушка мучилась при мысли, что такой Великий Праздник проведет полуголодной, в наемном «углу», и вдруг все переменилось.
Наступавший Светлый Праздник примирял людей… На душе у всех прояснилось, но никто так не чувствовал радости, как Лиза. Она поняла, какое высокое наслаждение доставляет человеку сознание, что она идет по пути Того, Кто учил любить и ради этой любви приносить жертвы.
Христосуясь с отцом, Лиза шептала ему:
– Вы воскресили мою душу. И за это вам будет заплачено сторицею.
Стемнело.
Небольшое селение, приютившееся над дальнею речкой, в бору, тонуло в том особенном сумраке, которым полны весенние звездные ночи, когда тонкий туман, подымаясь с земли, сгущает тени лесов и застилает открытые пространства серебристо-лазурною дымкой… Все тихо, задумчиво, грустно.
Село тихо дремлет.
Убогие хаты чуть выделяются темными очертаниями; кое-где мерцают огни; изредка скрипнут ворота; залает чуткая собака и смолкнет; порой из темной массы тихо шумящего леса выделяются фигуры пешеходов, проедет всадник, проскрипит телега. То жители одиноких лесных поселков собираются в свою церковь встречать весенний праздник.
Церковь стоит на холмике, в самой середине поселка. Окна ее светят огнями. Колокольня – старая, высокая, темная – тонет вершиной в лазури.
Скрипят ступени лестницы… Старый звонарь Михеич поднимается на колокольню, и скоро его фонарик, точно взлетевшая в воздухе звезда, виснет в пространстве.
