— Дядя Нат, почему ты никогда не говорил мне этого? — сдавленно спросила Геро.
— Ты никогда и не спрашивала. А с какой стати ты вдруг заинтересовалась всем этим?
— Я не… то есть меня всегда это интересовало. Людей должно интересовать, прекратится когда-нибудь или нет эта бесчеловечная торговля людьми, будто… будто скотом, полное безразличие к тому, умрут они или нет. К жестокости нельзя относиться равнодушно. Но я ничего не знала о «свободном найме», Реюньоне и… и…
Голос ее задрожал.
— Нечего забивать свою хорошенькую головку такими мыслями, — бесцеремонно заявил дядя Нат. Он твердо держался мнения, что у женщин должны быть «свои интересы», ограниченные домашним кругом. Он неодобрительно относился к матери Геро, Гарриет. Теперь же долго, задумчиво глядел на свою племянницу, потом смущенно кашлянул и сдержанно заговорил:
— Знаешь, Геро, может, это прозвучит, как проповедь, однако нельзя винить в работорговле какую-то нацию больше остальных. Прежде чем возмущаться, вспомни, что мы все замешаны в ней. Я имею в виду все Человечество! Замешаны даже сами негры — по самое горло, причем речь не об их рабовладельцах. Африканские племена охотились друг на друга, чтобы поставлять работорговцам товар, и хорошо наживались на этом. Арабы, африканцы, индусы, британцы, французы, голландцы, испанцы, португальцы, северо- и южноамериканцы — у них у всех рыльце в пушку, и забывать об этом нельзя. Да что там, у нашего Томаса Джефферсона, когда он выступает устно и в печати против английской работорговли; было больше восьмидесяти рабов. Он говорил, что хотя ненавидит систему рабовладения в целом, никак не может освободить своих негров из-за финансовых затруднений! Мы все одним миром мазаны. Есть старая поговорка о «живущих в стеклянном доме», и ее нужно вспоминать, прежде чем тянуться за камнем. Это относится не только к работорговле. В том или ином смысле дома у всех у нас стеклянные.
— Д-да, пожалуй, — уныло согласилась Геро. Уж ее-то дом определенно был стеклянным; девушка провела бессонную ночь, размышляя над ужасающими откровениями капитана Фроста, подтвержденными дядей Натом, и обвиняя себя по меньшей мере в непредумышленном убийстве. Она была невероятно глупа и упряма, а Клей был прав… Клей хотел предостеречь ее. Она даже отказалась его слушать, вообразила, что устраивает судьбу острова к благу, а на самом деле ее дурачили и использовали Тереза, Чоле и Баргаш, обманывали, как тщеславного ребенка. И она не могла оправдать себя, потому что даже ребенок вряд ли поверил бы выдумке про деньги в сундуках, открывать которые нельзя.
Знала ли Оливия? Геро почему-то в это не верилось. Но мысль, что Кресси с Оливией оказались столь же доверчивы, не уменьшала ее раскаяния и ненависти к себе, она мнила себя гораздо умнее обеих, считала Оливию безмозглым, сентиментальным существом, а Кресси глупым ребенком. Однако ее собственное поведение было окрашено сентиментальной глупостью, думать о которой было почти невыносимо: преступной глупостью, потому что она причинила много зла. Что овладело ею, заставив таскать из огня чужие, сомнительные каштаны? Следовало догадаться, заподозрить. «Вместе с другими поможешь многим найти смерть…». Бидди Джейсон знала! Еще тогда, и вот что она имела в виду…
«Многим»… Сколько их погибло за стенами «Марселя» и на выжженной земле среди свежих пней, где были вырублены гвоздичные деревья и кокосовые пальмы, чтобы расчистить сектор обстрела для сторонников Баргаша? Двести? Триста? Четыреста? Ее роль, в мятеже ничтожно мала, соответственно такой же должна быть и доля ответственности: мельчайшей частью целого. Но с другой стороны, вину не взвесишь на кухонных весах и не расщепишь, как волосок, под микроскопом. Пожалуй, раз позволяешь себе иметь пусть самую малую долю участия в делах, приведших к гибели людей, то несешь моральную ответственность за все, чему как-то помогла свершиться, и что действовала по неведению, не может служить ей оправданием. Незнание закона не оправдывает никого… Это сказал капитан Фрост.
Лежа в темноте, Геро внезапно нашла ответ на один из мучавших ее вопросов. Она бросилась так слепо и поспешно в это ужасное дело не столько из сочувствия к страдающим занзибарцам, сколько из личной неприязни к капитану Эмори Фросту. Так глупо — и так унизительно!
Рори Фрост воплощал собою все, к чему она привыкла относиться с омерзением: работорговлю, белых людей, не прекращающих этот ужас и наживающих состояния на мучениях схваченных рабов, бесчестность, распутство, смешение рас. Англичан, которые хотели навязать рожденным свободными американцам несправедливые законы, сжечь Белый дом, вели огонь по мирным фермерам. И в довершение всего он потешался над ней, читал нотации, обращался с пренебрежением, нагло признавался в своих преступлениях без тени раскаяния и, что хуже всего, был при этом образованным аристократом.