Капитан Фрост вместо этого встряхнул ее и раздраженно спросил, не ушиблась ли она.
— Нет! — прорыдала Геро. — Разве не видите сами? Уйдите!
Капитан ослабил пальцы на ее плече, достал платок, собираясь остановить поток слез, и заговорил. Голос его, несмотря на властность, оказался намного приятнее, чем когда-либо раньше.
— Моя дорогая девочка, не может быть, чтобы вы проливали слезы ни с того, ни с сего. Что случилось?
— Москиты — Клей… я выгляжу, отвратительно! — бессвязно прорыдала Геро.
Вырвав платок, она уткнулась в него и стала приглушенно причитать:
— Я ведь и так уже выглядела скверно! Только посмотрите, что ужасные насекомые натворили с моим лицом. Я словно больна корью. И если посмеете смеяться, то я… я…
Капитан Фрост сдвинул платок в сторону и, взяв девушку за подбородок, повернул ее лицо к свету. Зрелище действительно было жалким, в добавление к потокам слез исходящим, но еще Заметным синякам, появились многочисленные волдыри от укусов. Губы его дрогнули, но он не засмеялся. Вместо этого совершенно неожиданно нагнулся и поцеловал ее.
Чувственности в этом быстром, совершенно невинном поцелуе, содержалось не больше, чем в поглаживании по головке плачущего ребенка. Но Геро Холлис еще не целовал в губы ни один мужчина. Сдержанный Барклай чмокал дочку в щеку или в лоб, да и то редко. Даже Клейтон не добился большего, однако Эмори Фрост небрежно коснулся губами ее губ, и эта мимолетная ласка потрясла девушку сильнее, чем удар. Она вырвалась и быстро отступила назад, прижав руку ко рту и широко раскрыв испуганные глаза. Но капитан, казалось, совершенно не замечал ее смятения. Он ободряюще произнес:
— Успокойтесь, укусы выглядят не страшнее веснушек и скоро пройдут. Да и ваши родственники от радости, что вы живы, не обратят на них внимания. Клейтон Майо тоже, если он и вправду ваш жених. Это так?
Внезапная перемена темы разговора привела Геро в замешательство, она вытерла глаза скомканным платком, высморкалась и враждебно сказала дрожащим голосом:
— Не понимаю, почему вас это интересует, я могу с большим на то основанием спросить о вашей деятельности ночью. Я знаю, вы что-то выгружали.
— Да? Почему вы так решили?
— Потому что у меня есть уши, — колко ответила Геро. — И глаза.
— И еще ножницы, — усмехнулся ничуть не смущенный капитан Фрост. — Признаться, я вспомнил о них, лишь когда увидел прорезь в циновке.
— Вы перевозили рабов?
— До чего вы настырны! Нет, не перевозил.
Капитан, пожав плечами, ответил:
— Вам придется спросить хаджи Ралуба. Он у нас штурман.
— Вы прекрасно знаете… — запальчиво начала Геро, но, поняв тщетность этого разговора, переменила тему:
— Зачем вы хотели меня видеть?
— Просто мне понадобилась чистая рубашка, а мои рубашки лежат в этом шкафу. Вы позволите?
Не дожидаясь разрешения, он прошел мимо девушки, выбрал рубашку и вышел. Геро, комкая в руке платок и плотно сжав губы, изумленно смотрела ему вслед.
Через несколько секунд она с силой стала водить платком по губам, все еще гладя на закрытую дверь, потом внезапно осознав, что у нее в руке, бросила платок и побежала к умывальнику, где вымыла губы мылом, словно они касались чего-то нечистого. В узком прямоугольнике зеркала над раковиной отражались ее покрасневшие глаза и залитые слезами щеки. Геро долго плескала в лицо тепловатой мыльной водой, йогом, тетерев его, решительно отвернулась от зеркала и медленно подошла к столу. Никаких радостных предвкушений, которые прежде рисовались ей, она не испытывала. Но очарование представшего ее глазам пейзажа было способно разогнать самое глубокое уныние. Забыв о своем недавнем унижении и испорченной внешности, девушка добежала к поручню поглядеть наконец-то на этот прекрасный остров.
Утреннее солнце освещало берег, краше которого Геро ничего раньше не видела. Глядя на него, она вполне верила рассказу Фроста о влюбленном в Занзибар арабском султане. Неудивительно, что он, родившийся и выросший в выжженных солнцем суровых песках Аравии, восхитился красотой этого зеленого, благодатного острова, доставил на нем свое сердце, а потом наконец и тело. Прав был юный француз Жюль Дюбель, описывая его как «земной рай, яркий, экзотичный, неописуемой красоты». И те древние арабы, что назвали его «Заин за’ль барр» — «Прекрасна эта земля».
Шхуна плавно шла вдоль длинного кораллового рифа, защищающего берег от сильных муссонных штормов; Вода была совершенно прозрачной и пронизанной всеми мыслимыми цветами от аметистового до малахитового: ясно-голубой, где песок лежал на глубине нескольких морских саженей под медленно движущимися тенями парусов, и нефритовой там, где отмели подступали к поверхности. Длинная полоса лены тянулась вдоль пляжа с ослепительно белым песком, окаймленного невысокими коралловыми утесами и песчанными дюнами, еще дальше величественно высились ряды кокосовых пальм и густая, металлически блестящая зелень бесчисленных деревьев.