Саид не собирался уезжать надолго, он любил Занзибар и уютно там себя чувствовал. Однако проблемы родины, сорвавшие его с зеленого, благодатного острова, не давали ему покинуть бесплодные пески и суровые скалы Аравии. Давние враги, персы, на суше разгромили армию его старшего сына, Тувани, рассеяли флот, которым султан сам намеревался блокировать их с моря; британцы отвергли его просьбу о помощи, и султану осталось лишь принять суровые условия, навязанные победителями. Надломленный, униженный Саид наконец собрался в обратный путь.
Вероятно, он понимал, что может не достичь своего любимого острова, больше не увидеть Мотони, синих волн, разбивающихся белой пеной о коралловый берег, и пальм, гнущихся под пассатом. Может, чувствовал себя старым, усталым, лишенным иллюзий — и сломленным. Так или иначе, к удивлению и тревоге свиты, он взял на борт достаточно досок, чтобы сколотить гроб, и отдал строгий приказ — если в плавании кто умрет, тело не опускать по обычаю в море, а набальзамировать, доставить на Занзибар и похоронить там. Большие дау вышли из Маската и обратили резные, раскрашенные носы к югу, а пять недель спустя команда рыболовного судна, забрасывающая сети у Сейшельских островов, заметила корабли султана и понеслась под всеми парусами на Занзибар с радостной вестью, что Оманский Лев возвращается Домой.
Салме иногда казалось, что она вновь ощушаст на шеках тот ветер, вдыхает аромат тех цветов — приветственных гирлянд, сплетенных при вести о приближении кораблей ее отца. Дворцы были убраны и разукрашены, приготовлен пир, густые запахи стряпни мешались с головокружительным ароматом цветов и сильных благовоний из мускуса, сандалового и розового масла, впитавшихся в шелковые одеяния женщин. Как они смеялись и пели, надевая свои лучшие одежды и самые прекрасные драгоценности, как спешили в сад, выходили на берег, глядели во все глаза на море и ждали., ждали…
Маджид отправил на двух маленьких судах свою свиту встречать отца, сказав, что вернутся они еще до заката, а потом начнутся музыка, веселье и большой пир Однако напряженный день клонился к вечеру, а ждущие все еще не видели парусов. Когда стемнело, вдоль берега засветились фонари, замерцали огни на всех городских балконах и крышах, где толпились люди, стремящиеся увидеть своего повелителя, хотя уже похолодало, и дул резкий ветер. В ту ночь на Занзибаре никто не спал, когда рассвело, люди, молчаливые и замерзшие, все еще ждали, не сводя глаз с моря; небо, наконец, посветлело, и солнце, выйдя из-за колышущегося горизонта, заблистало золотом на парусах…
При воспоминании о том утре в ушах Салме вновь зазвучал радостный крик, вырвавшийся из множества глоток и перешедший в протяжный, безутешный, горестный вопль, когда флот приблизился, и стало видно, что на каждой дау свисает траурный флаг.
Не дано было Саиду увидеть вновь свой зеленый, пряна пахнущий остров. В тот час, когда рыбаки у Сейшел завидели его корабли, султан Саид, имам Омана и султан Занзибара скончался. Тело его омыли и завернули в саван, а после того, как над ним прочли молитвы, Баргаш уложил покойника в гроб из досок, взятых на борт в Маскате, и поспешил покинуть корабль до появления Маджида. Гроб он взял с собой и ночью тайно зарыл неподалеку от могилы своего брата Халида, умершего правителя.
Баргаш, думала Салме, всегда хотел стать султаном Занзибара и, узнав о смерти Халида, очевидно, счел ее Перстом Судьбы, так как не питал к доброму, слабому Маджиду ничего, кроме презрения, и не видел в нем серьезного препятствия на пути к заветной цели. Но Маджид обладал преимуществом старшинства, поэтому вожди, старейшины и британцы поддержали его притязания. Теперь вместо отца правил он, а Баргашу приходилось довольствоваться положением законного наследника. Но когда Баргаш бывал доволен не самым лучшим?
Салме вздохнула и подперла ладонью маленький подбородок. Мысли ее с беспокойством и обожанием обратились к любимой единокровной сестре. Она, сколько помнила себя, всегда любила красавицу Чоле, восхищалась ею и глядела на нее снизу вверх. В черные дни, когда оплакивали отца, сестра утешала ее, потом когда умерла от холеры мать, ре снова утешала Чоле, а Салмс стало одиноко, сиротливо среди сочувствующих сарарк и шумной, кишащей детворы.
Чоле взяла ее в свой маленький дворец Бейт-эль-Тани, лелеяла, баловала, превращая детское восхищение старшей сестрой в поклонение непогрешимой богине. Однако в последнее время Салме донимали приступы тревоги и сомнения, любовь ее не уменьшалась, но невольно закрадывалась мысль, не берут ли у Чоле эмоции верх над чувством справедливости, и куда заведут их все эти интриги и заговоры.