— Наверняка не моложе тридцати и к тому же прирожденная интриганка, — перебил ее консул. — Видела ты, как одно время она не давала Клею прохода? То ездила с ним верхом, то ходила в гости, то каталась на лодке — удивляюсь, что старый Тиссо терпел это. Я был очень рад, когда Клей перестал с ней видеться. А Оливия Кредуэлл просто-напросто безмозглая дурочка, муж ее, должно быть, рад был умереть, лишь бы не слышать болтовни своей благоверной. Отличные приятельницы для твоей дочери! Кресси большую часть времени проводит в их обществе, а втроем они прямо-таки пропадают во дворце. Я этим недоволен, имей в виду. Обитательницы Бейт-эль-Тани что-то затевают.
— Затевают? Мистер Холлис, что это означает?
Консул, избегая испуганного взгляда жены, хмуро поглядел на яркий букет оранжевых лилий в большой голубой вазе и кратко ответил:
— Не знаю. К сожалению!
Потом повернулся и, заложив руки за спину, стал расхаживать по комнате; резкость его шагов выдавала внутреннее беспокойство. Остановился он наконец не перед женой, а перед гравюрой с написанного Стюартом портрета Джорджа Вашингтона, она висела в рамке на дальней стене комнаты. Несколько секунд смотрел на нее, потом неторопливо заговорил с явной непоследовательностью:
— По традиции мы не вмешиваемся в управление и политическую жизнь других стран, не суемся в их внутренние дела. Нужно оставаться нейтральными; если не в мыслях, то, по крайней мере, в поступках. И не создавать впечатления, что становимся на чью-то сторону, поскольку в противном случае окажемся перед всем миром на тех же позициях, что и британцы. Позициях вмешательства в чужие дела, угнетения, подавления — и войны. Основатели Америки и многое нынешние ее храждане бежали от угнетения и бесконечных войн. Стремились к миру, свободе и, видит Бог, получили их. Однако самый надежный способ утратить полученное — это позволить себе вмешиваться в сомнительные внутренние раздоры чужих государств. Если Анри Тиссо и безмозглый Хьюберт Плэтт разрешают своим женщинам участвовать в интригах против султана, это не мое дело. Однако я не допущу, чтобы моя дочь совалась во что-то сомнительное. Или моя племянница.
— Нет, но ведь!..
Эти слова прозвучали протестующим писком. Консул резко повернулся, сверкнул на жену глазами и громко сказал:
— Или вы, миссис Холлис. Я этого не потерплю. В последнее время, послушав вашу дочь, можно подумать, что она занята агитацией перед президентскими выборами, и Баргаш — ее обожаемый кандидат. Она принимает его сторону, и ей, несомненно, это кажется очень волнующим — словно роль в пьесе о Порочном Султане и Благородном Наследнике. А на самом деле Кресси суется в личную ссору цветных людей — примитивных, необузданных, не понимающих нашего образа мыслей и жизни, готовых ради достижения своих целей пролить кровь родного человека. Что ж, ей придется найти для совместного времяпровождения кого-то еще, потому что я не позволю членам моей семьи совать нос в дела, которые их не касаются, или участвовать в разжиганий бунта против правителя той территории, куда я приехал как аккредитованный представитель своей страны. Это в, высшей степени постыдная глупость и, клянусь Богом, ей будет положен конец!
Сеида Салме, дочь покойного великого султана Саида, Оманского Льва, сидела, подобрав под себя ноги, на шелковом ковре в одной из верхних комнат Бейт-эль-Тани и читала вслух «Хронику имамов и сеидов Маската и Омана»:
«Тогда султан ибн аль-Имам Ахмед ибн Сади отправился в Неваз и велел верным людям ехать в эль-Матрах, ждать там в засаде Хасифа и отправить его связанным в Маскат, там запереть его в Западном форте, содержать без воды и пищи, пока не умрет, а затем вывезти тело на лодке и бросить в море подальше от берега. Они исполнили это к великой радости султана, который затем отправился в эс-Сувейк, находившийся тогда в руках его брата, Саида ибн эль-Имама, и захватил…»
Мягкий голос Салме плавно затих, большая книга сползла с ее колен на ковер, и ветерок, проникающий сквозь прорези в ставнях, резко, назойливо зашелестел пергаментными листами.
Других звуков в этой увешанной зеркалами комнате, погруженной в зеленый полумрак, не раздавалось. До Салме доносились стук сковород и кастрюль, пронзительные голоса служанок, живущих на первом этаже, плеск моря, мелодичные крики продавца кокосовых орехов и негромкий городской гул. Мирные, привычные, повседневные звуки, когда-то означавшие покой и безопасность. Когда-то…