Рори усмехнулся.
— Тогда твоим соотечественникам нужно пользоваться этим всеми силами, потому что времени у них остается немного. Боюсь, это лишь начало, и вы вступаете в ору западного вмешательства. Вскоре все, что ты видел до сих пор, будет казаться визитом доброго дядюшки.
— Эта твоя мысль приводит меня в уныние, — вздохнул султан. — Почему белые считают нужным так обращаться с нами? Захватывать земли, вести ради этого войну — прекрасно понимаю. Но вот другое — нет. Лично я не жду, что они примут мои взгляды на то, что правильно, справедливо или целесообразно, и не хочу ни навязывать белым свой образ жизни, ни думать, что они должны восхищаться им — или мною. Прекрасно вижу, что многие из наших взглядов им не по душе, потому что кровь у них жидкая и холодная, и смотрят на вещи они по-иному. Разве ждет кто-нибудь, чтобы ворона сладостно запела в лунном свете, или что соловей станет клевать падаль, только потому, что они птицы, умеют летать и высиживают птенцов? Однако за исключением тебя я еще не встречал ни единого белого, который не считал бы, что я и мой народ много выгадаем, если изменим свою жизнь по их образцу, или не пытался убедить меня в превосходстве всех законов и обычаев белых. Это очень странно.
— Ничуть не странно, — ответил Рори. — Разве добрые мусульмане никогда не пытались обратить неверных и безбожников к истинной вере — причем чаще всего силой — в течение последних шестисот лет? Здесь то же самое.
— Но, мой друг, — с упреком возразил султан, — это вопрос религии.
— Да, но все белые — европейцы, русские, американцы — делают религией свой образ жизни и мыслей, в этом они так же упрямы и нетерпимы, как самый фанатичный из проповедующих Коран мулл. В этом смысле они все миссионеры, поскольку твердо убеждены, что открыли лучшую и единственную верную дорогу к Прогрессу и Золотому веку, и долг их вести по этому пути все народы, а тех, кто не ступит на него добровольно, загонять пистолетом или дубинкой, поскольку в конце концов «это для их же пользы».
— Но ведь Я, приняв эти чужеземные идеи, никакой пользы не получу, — печально возразил султан. — Только лишусь власти, денег и душевного спокойствия. К тому же, идеи европейцев так же несхожи, как их боги. Месье Дюбель говорит одно, полковник Эдвардс другое. Мистер Холлис не согласен ни с тем, ни с другим, герр Руете не желает разговаривать с Джозефом Линчем, мистер Плэтт с Карлом Лессингом. С их священниками, проповедниками и миссионерами то же самое: одни поклоняются Деве Марии, поют гимны, жгут свечи и ладан, утверждают, что все, кто не поступает так, обречены вечному проклятью, другие не дозволяют ничего подобного и говорят, что те, кто поступает так, будут гореть в аду. Многие балансируют между ними, словно канатоходцы. Однако все, проклиная других, именуют себя христианами — и все, мой друг, заявляют, что поражаются нам. С какой стати, спрашивается, уроженцам Востока забывать обычаи и законы своих праотцов по требованию невежественныху вздорных чужеземцев, чьи священники и правители не могут поладить друг с другом? Ответь.
— Потому что, — нелюбезно ответил Рори, — вам, в конечном счете, не дадут выбора. Нельзя противиться канонеркам, если у тебя только каноэ и дротики — это не клевета на твой флот, просто я образно выражаюсь. С незапамятных времен существует довод, суть которого лучше всего передает такая изящная фраза: «Если откажешься, я вышибу тебе зубы». Это, мой друг, и предстоит вам услышать!
Султан покачал головой и печально произнес:
— Временами я боюсь, что ты прав.
— А я, к сожалению, уверен, — удрученно сказал Рори. — Сейчас лишь утро Дня Белого Человека, Маджид. Солнце еще не достигло зенита, и оно не зайдет, пока все западные государства не сделают всего возможного, чтобы навязать собственное откровение более древним цивилизациям Востока. А к тому времени урок будет прекрасно усвоен, и в мире не останется места, куда человек мог бы скрыться от Прогресса и жить, как ему хочется — или просто свободно дышать!
Казалось, при этой мысли Фрост почувствовал удушье. Внезапно встав, он повернулся к низкому парапету, поглядел на океанский простор и широко раскинул руки, словно хотел наполнить легкие ветром, дующим с африканского материка.
Так он стоял с минуту, его высокая фигура темнела на фоне вечернего неба, белокурые волосы серебрились под звездами. Потом, опустив руки, повернулся снова и негромко произнес с яростью:
— Дай Бог, чтобы я не дожил до этого!
— И я, — искренним тоном сказал султан.
Он пристально посмотрел снизу вверх на друга и, протянув пухлую, мягкую руку, властно дернул его за подол расшитой золотом джуббы.
— Не возвышайся надо мной, будто ястреб. Это беспокойная поза, она нагоняет на меня усталость. Я провел утомительный день, теперь мне хочется только спокойно сидеть, наслаждаться вечерним воздухом и приятной беседой. Сядь.
Рори со смехом повиновался.
— Только не надейся заговорить мне зубы тем, каким трудным выдался день. У меня он оказался тоже не особенно легким, и я приехал не ради пустых разговоров.