Эта мысль возникла у него не впервые, она всегда приходила в неподходящие минуты, и совершенно неожиданно. Что я здесь делаю?… Что в Моей натуре или внешних обстоятельствах заставляет меня сидеть в лунную ночь на этой крыше? Насколько это зависит от меня и от слепой случайности? Неужели правда, как верят последователи Пророка, «что предначертано, то предначертано» и потому неизбежно?
Последняя теория, по мнению Фроста, являлась неутешительной и неприемлемой, он с гораздо большей охотой предпочел бы взять на себя ответственность за свои поступки, чем возлагать ее на непостижимое провидение, предопределившее их заранее — и тем самым лишающее свободы воли, права считать виной или заслугой свое дурное или хорошее поведение. Лучше ломать голову над удивительно беспокойными, слишком часто возникающими вопросами. «Что я здесь делаю? Как и почему оказался тут?», чем принимать свои поступки, как неизбежные шаги в каком-то заранее составленном плане. Однако долгое общение с арабами и Востоком оказало на него воздействие, и иногда его подмывало плыть по течению, предоставляя событиям идти своим чередом, в спокойной уверенности, что ни он и никто другой ничем не могут изменить предопределенного результата.
«Что предначертано, то предначертано…».
Может, было предначертано, чтобы он отсутствовал в городе десять дней, которые могли оказаться решающими для Маджида и для него самого. Нужно быть осмотрительнее. Но с другой стороны предусмотреть всего нельзя, и он никакие мог знать, что «лучшие планы мышей и людей» могут опять Нарушиться… хотя, надо полагать, не бесповоротно!
Конечно, это неприятность. Досадная неприятность. Но не обязательно катастрофа. Лишь бы Маджид не отказался принять против брата крутые меры, пока такая возможность есть. Очень жаль, что нельзя остаться и проследить, чтобы дело было доведено до конца, но дела в другом месте ждать не могут, и «Фурия» должна отплыть на рассвете, хотя сейчас совсем не время покидать остров. Только бы Маджид…
Во внезапном приступе раздражения Рори смахнул пирамиду, расшвыряв сладости, и встал. Он не произнес ни слова, но Маджид увидел, как на камне появилась его тень, и повернулся.
Луна ярко освещала лицо султана. При виде его выражения Рори вновь ощутил раздражение, удушье и кроме того совершенно незнакомое чувство беспомощности. Он готов был признать, что желание спасти Маджида от гибели объясняется прежде всего личным интересом; благодаря дружбе и покровительству султана Рори мог не церемониться с законом и вести себя в этих широтах, можно сказать, как вздумается. Но помимо этого соображения (и того, что подобных милостей от Баргаша ждать нечего), им двигала симпатия в этому нерешительному, беспечному человеку, который получил трон благодаря случайности, а теперь мог лишиться его благодаря вероломству.
Рори хоть и находил, что Маджид заслуживает презрения за отказ поступить по-арабски с некогда любимыми, а теперь ополчившимися на него сестрами, как они того заслуживают, однако восхищался прочностью семейных уз, послужившей причиной отказа, и даже завидовал ей, хотя сам не знал семейного тепла. Добавлялось сюда и уважение к покойному султану, назначившему своим преемником этого сына.
Однажды, впервые годы пребывания на острове, Рори оказал отцу Маджида невольную услугу. Некий распутный друг султана, гостя на Занзибаре, навлек на себя гнев вождя местного племени. Вождь потребовал головы гостя (была затронута добродетель взбалмошной дочери вождя, о подробностях обе стороны по понятным причинам умалчивали). Султан не мог выдать обидчика, так как Рори, получивший хорошую плату, тайком провел этого человека на борт «Фурии» и благополучно доставил домой, никого не ставя об этом в известность. Ничего особенного тут не было, но Саид, узнавший впоследствии, как произошел побег, проникся к Эмори Фросту благодарностью и предоставил во владение ему и его потомкам дом на срок в сто пятьдесят лет.
Оманский Лев поражал всех, кто встречался с ним, и Фрост не был исключением. Уже только ради памяти о нем Рори готов сделать все возможное, чтобы сын Саида избежал смерти, которую неминуемо повлекло бы за собой удачное восстание. Однако, глядя в лунном свете на лицо этого сына, он понял, как нелегко помочь тому, кто не хочет помогать себе сам.
Маджид сказал.
— С Баргашом я поступлю, как ты предлагаешь. Он становится чересчур наглым, надо поставить его на место. А сестрам достаточным наказанием будет увидеть, что мое недовольство обрушилось на брата, которого они поддерживали, и что их интриги привели его к такому исходу. Вызови моих слуг, и я сделаю то, что должен. Ты прав — такие дела нужно совершать ночью. День — слишком приятное время. Доброй ночи, друг. Пусть твой сон будет лучше моего!
Это было предложением удалиться, и Рори поклонился, коснувшись ладонью по арабскому обычаю лба и груди. В этом жесте, означающем покорность, не было и тени насмешки. Повернувшись, он спустился по крутой каменной лестнице, отправил сонных слуг к султану и вышел на улицу.