— А вы меня и не обижаете. Я только думаю, что вы, и правда, навоображали обо мне лишнего. Я ушёл от своих родичей потому, что они глупцы и хотели, чтоб и я был таким же тупицей, — вот вам и всё. А живу я попросту. Работаю, как все люди, кормлю жену, злюсь, когда на дворе слякоть. Что тут худого?
— Ничего… Но это всё не то. Я воображал вас иным. Думал, что вы ушли ради чего-то иного… не для того, чтоб связать себя теми же путами, но только в сторонке… и подчиниться тому же порабощению… Я думал, вы ушли просто, чтобы уйти…
— Так ведь это не я, а Бодлер у вас в мыслях сидел: «Но истинные путники лишь те, кто вдаль уходит…» А я не путник, я такой гусь лапчатый, который не хочет притворяться, будто у него в голове ночной мрак, когда там светло… Только и всего. Уйти лишь бы уйти, — скажу вам на ушко, — ведь это то же, что болтать ради болтовни. Есть ещё один поэт, который сказал: «Бежать куда-то вдаль… бежать! — Я знаю, птицу опьяняет полёт под небесами. — Над пенной волною неведомых морей…» Только, знаете ли, мой поэт — преподаватель английского языка и продолжает учить ребят в школе… Кто же это «уходит»? Перемещаются люди, вот и всё. Вот есть у меня приятель… ну, один знакомый… художник. Он писал картины… всё о Бретани, а потом во всём разочаровался… Да и материально дела у него шли неважно… Он уехал на Таити. Подальше от цивилизации, от нашей эпохи и её уродств. Ладно. Я получаю от него письма. И в письмах он говорит только о местном жандарме. Бретонских картин больше не пишет, а пишет таитянские картины… Это, знаете, как с министерствами: спихнут министерство, а потом берут тех же самых людей, и всё идёт по-старому…
— Так вы ни во что не верите? И вы тоже?
— Как вы сказали, дорогой зять? «И вы тоже»? Интересно! — И Блез язвительно ухмыльнулся. — Ещё по кружке, а? Не хотите? Я умираю от жажды. Гарсон, кружку пива!
— Две кружки.
— A-а, прекрасно. Вы человек сговорчивый. Две кружки! Так о чём я говорил? Вы ошибаетесь. Я верю во многое, у меня уйма всяких верований, больших и маленьких. Я не герой, я простой смертный, усердный работяга… Вы огорчены? Ничего не поделаешь. Я, например, верю в искусство, — хотя это и преглупо звучит, верю в красоту и во всякие фантазии… ради них я готов пойти на гибель не хуже тех, кто верит в Эльзас-Лотарингию… Я верю, что когда-нибудь люди станут лучше… Я этого не увижу… Но ради этого работаю — по-своему стараюсь помочь… Вношу мысль в своё ремесло, стараюсь писать правду жизни, а не только ляпать краски на полотно, лишь бы замазать пустое место, потому что такому художнику и сказать-то нечего. Стараюсь писать добросовестно, без кривляний, — знаете, так, чтобы можно было, посмотревши на свою картину, сказать себе: «Это, может и не гениально, но сделано здорово. Пусть какой-нибудь желторотый птенец попробует так написать… Не получится». Нет, что вы, я сам заплачу… ведь это я вас пригласил! Ну, по крайней мере, на половинных началах! Пожалуйста, я настаиваю…
И они распростились.
Боги падают с пьедесталов.
— Ты даже не спросил, что сказала мадам Пейерон по поводу твоего внезапного отъезда. Тебе неинтересно? Нет? Какими глазами мне пришлось смотреть на неё! Вдруг куда-то умчался, оставил жену одну с детьми… Тебе наплевать? Ну, разумеется, наплевать. Я так и знала. Но, право, это свыше моих сил. За четырнадцать лет нашей с тобой жизни пора бы уж мне привыкнуть, а я всё ещё изумляюсь… Что ты говоришь? Ну, конечно, ты был такой с первого же дня… Сначала я не понимала, какой ты эгоист, какой ты чудовищный эгоист! Ах, сколько я слёз пролила украдкой!..
Всё это Полетта говорила в столовой, проверяя, как накрыт стол. К завтраку был приглашён директор лицея. И его супруга. И супрефект — в единственном числе: жена его гостила у матери в Бретани. Полетта, одетая в голубое матине, подняла прядь волос, падавшую ей на глаза, и приколола шпилькой.
Нет, Пьер не задавался вопросом, что могла подумать об его отъезде Бланш Пейерон, ибо ни разу не вспомнил о ней. Да и пусть она думает, что ей угодно.
Жизнь вошла в прежнее русло, как будто и не было никогда ни Бланш Пейерон, ни огромной кровати с витыми колонками, ни сарая позади часовни на горе, как будто не было ни мечтаний, ни вздохов, ни поцелуев. Жизнь, разделённая на одинаковые дни, словно разрезанная на ломтики: утром треск будильника, потом душ, растирание волосяной перчаткой, несколько гимнастических упражнений, лёгкий завтрак, потом взглянуть в окно, не идёт ли дождь, потом улица, лицей, коллеги-учителя, школьный двор, класс. Эти несносные мальчишки… «Господа, я хотел бы обратить особое ваше внимание на то, что произошло в ту историческую ночь, которая носит название „Ночь четвёртого августа“… Во всей мировой истории вы не найдёте подобного момента… Как могло случиться, что в каком-то опьянении, утратив сознание собственных интересов, священники и дворяне в эту ночь отказались от своих привилегий? Ещё долго история бессильна будет объяснить их непостижимое великодушие…»
