— Нет, нет, это роман! Разумеется, не в духе Бурже. Когда вы начали свой труд то писали сперва с педагогической целью, потому что вы ведь были учителем или считали себя учителем. Но мало-помалу, постепенно ваша книга видоизменилась, наряду с переменами в вашей жизни, — правда? Вы всё больше отходили от первоначально намеченной линии, в книгу проникала ваша собственная жизнь, эта книга сделалась отчасти вашим духовником, помогла вам признать самого себя. Это уже был психологический этюд… Если бы вы захватили её с собой, она заполняла бы вашу новую жизнь, и эта жизнь получила бы в ней своё отражение, иное, чем прежде… И книга стала бы настоящим романом: «Джон Ло на Ривьере»… Интересно, как Джон Ло отнёсся бы к рулетке? А в его время существовала рулетка? Может быть, по приезде в Монте-Карло Джон Ло запутался бы в любовном приключении с какой-нибудь молодой женщиной, которая и слышать не хочет о любви.
— Рэн!
— Ну дайте же мне помечтать, Пьер… Вы мне читали бы главу за главой, и мало-помалу мы стали бы позволять шотландцу то, в чём отказываем друг другу… Для того чтобы понравиться мне, вы описывали бы в книге всё то, что происходило бы только в вашем воображении… Но раз вы бросили рукопись, поговорим лучше о вашей Бланш… вы мало мне о ней рассказывали…
Сначала он немного стеснялся, потом разошёлся, заговорил и долго рассказывал о Бланш.
Пьер перестал играть днём. Он виделся с Рэн ежедневно, они вместе прогуливались, ходили по всем магазинам Монако, иногда нанимали экипаж и забирались по горным дорогам высоко-высоко, наслаждаясь весенним солнцем. Ездили в Ментону, смотреть бой цветов. Ездили в Ниццу, проводили там целые дни, даже заглядывали в казино. А то Меркадье просто приходил к Рэн в гостиницу, и они часами разговаривали у неё в номере.
Вечером они встречались в залах баккара, чаще всего играли порознь, но чувствовали себя сообщниками. Они условились — не афишировать в казино своих отношений. Как будто им приходилось что-то скрывать. А впрочем, им действительно нужно было кое-что скрывать, нечто более хрупкое, менее выдерживающее чужие взгляды, чем любовная связь. Они скрывали свою дружбу. Это была их тайна.
У Рэн имелось немало знакомых и на Лазурном берегу и в Монте-Карло. Она не всегда бывала свободна, ибо продолжала встречаться со своими друзьями. Пьер иногда роптал на это. «Не надо, — говорила она, — не надо тирании меж нами!» Да и какие у него были права? Встречая в казино знакомых, она болтала с ними, они подходили вслед за ней к столам, она играла с ними в доле. Пьер смотрел на всё это издали, с некоторой ревностью. Время от времени она мимоходом, словно милостыню, бросала ему приветливое слово. В иные дни она как будто совсем забывала о нём, и Пьер не мог понять, неужели она действительно увлечена болтовнёй с какими-то хлипкими фатами, с которыми ему было бы противно разговаривать. Она смеялась, когда он говорил ей об этом. Впрочем, он не часто на это решался.
— Я не сержусь на вас за ревность, — щебетала Рэн, — лишь бы она не отравляла мне жизнь. Кто не ревнует — ничего не чувствует. И даже, скажу вам по секрету, ревность — пряная приправа, и она мне льстит… Только, пожалуйста, без глупостей, Джонни!
Она придумала называть его Джон или Джонни в честь Джона Ло.
— И потом я не хочу называть вас именем, которое вы истрепали со всеми вашими женщинами… Для дружбы нужно другое имя!
По правде сказать, Пьеру даже нравилось это чувство ревности: она придавала связность мыслям, смысл долгим вечерам, больше остроты условиям игры; она входила в багаж суеверий игрока, управляла, согласно изобретённым им правилам, его ставками, заставляла начинать игру то с того, то с другого стола, переходить на рулетку и так далее. Но всё же его тревожило, что у него ноет сердце всякий раз, как он замечал возле Рэн какого-нибудь незнакомца, которого раньше никогда не видел, не совсем ещё дряхлого старика и не совсем урода. Влюбился он, что ли? Он хорошо знал, что даже задавать себе подобный вопрос опасно. Как только поддашься таким мыслям — обязательно влюбишься, влюбишься в тот самый день, как согласишься считать себя влюблённым. А если он согласится на это, придётся вести себя с Рэн по-другому. Это уж неизбежно, правда? Но ведь тогда всё может рухнуть. Сейчас он в известной мере чувствовал себя счастливым. То было счастье дремотное, но реальное. Пьеру хотелось быть возле этой женщины вовсе не ради наслаждений, которые она могла бы дать ему, но ради чувства умиротворённости, которое он испытывал близ неё. Только вот дозировка часов близости и разлуки не всегда удовлетворяла его. Но пока ещё тревога от её отсутствия, разрастаясь, не обращалась в страдание, она даже была приятна. Меркадье делил теперь своё существование между Рэн и одиночеством. Быть может, ничуть не лучше было бы отдать всю свою жизнь владычеству Рэн, чем остаться в полном одиночестве. Быть может, а иной раз ему казалось, что это было бы много-много лучше.
