Так он достиг тридцати лет, не ведая страстей и волнений, преисполненный высоких мыслей, прозябая в полунищете на скудное учительское жалованье, часть которого ежемесячно посылал матери, — она жила в Париже, не желая расставаться с двумя своими комнатками, и, несмотря на ослабевшее от шитья зрение, всё ещё продолжала шить по дешёвке наряды соседским модницам. Молодого преподавателя математики переводили из одного провинциального лицея в другой; кроткий, близорукий, худой и сутулый, с чёрной бородкой и вялыми мышцами, он покорно переезжал из города в город и в своей серенькой жизни хранил благородные идеалы. Никогда у него не бывало низких мыслей, никогда он не колебался, когда приходилось пожертвовать своей выгодой ради других. Ни за что на свете он не прошёл бы первым в дверь; ни за что на свете не позволил бы ни мужчине, ни женщине спуститься со второго этажа на первый за какой-нибудь забытой вещью. Он был истым мучеником своей услужливости. К счастью, никто не требовал от него, чтобы он отдал себя на съедение диким зверям, — только потому он этого и не делал.
Когда в школе начали его травить, он растерялся, он не сразу понял, что́ происходит. Но это повторилось и на улице, — в него стали бросать камнями, один камень попал ему прямо в лоб, полилась кровь, и тогда бедняга пришёл в ужас, решил, что весь мир сошёл с ума. Да как же это возможно? Его травят люди, для которых он готов был сделать всё что угодно… Такие же французы, как он… Зашатались все его представления о жизни… То была великая драма, тяжкое душевное испытание.
Жорж Мейер колебался — как ему быть: послушаться ли наставлений некоторых коллег, выставлявших себя поборниками прогресса, отчаянными дрейфусарами, или подчиниться смутному инстинкту самосохранения, подсказывавшему, что лучше всего ему съёжиться в комочек, притаиться и выждать, пока пройдёт буря. Раздираемый сомнениями, он нервно хрустел пальцами, вытирал помутневшие стёкла пенсне и без конца спрашивал себя, откуда налетел этот ураган, потрясший весь мир? Почему всё случилось так внезапно?.. Сколько он ни уверял себя, что это отзвуки дела Дрейфуса, — он чувствовал, насколько недостаточно такое объяснение… Ах, если б он хоть верил в бога! Он бы тогда думал, что это новое испытание, ниспосланное господом избранному народу. Но ведь его религией были математика и музыка. Ни та, ни другая не давали удовлетворительного объяснения антисемитизма.
Наконец буря улеглась, провозглашено было великое примирение, причём молчаливо предполагалось, что еврейского вопроса больше никто поднимать не станет, так как он погребён вместе с делом Дрейфуса, — и тогда Мейера охватило чувство счастья, сравнимое лишь с блаженным ощущением выздоровления. Вновь наступила идиллия. Ничто уже не смущало беззаветной любви к людям, воодушевлявшей преподавателя математики. Отныне сограждане дозволяли ему жертвовать собою ради них, отдавать на службу им свои силы, здоровье, жизнь, свои познания. Какая радость! И когда это случилось, когда рассеялись тучи девятнадцатого столетия, над мечтой Жоржа Мейера взошла заря двадцатого века, а на Всемирной выставке в Париже он встретил Сарру Розенгейм, свою будущую жену, которая озарила счастьем его жизнь.
Сарра была дочерью тёти Фриды, которая первым браком была замужем за братом госпожи Мейер. Следовательно, ни в каком кровном родстве молодые люди не состояли, хотя Жорж и называл Сарру кузиной. Господин Розенгейм, второй муж тёти Фриды, начал свою карьеру довольно скромно — с небольшой чулочно-вязальной мастерской, потом расширил дело приобретением галантерейного магазина. При поддержке парижских Леви с улицы Сантье ему удалось основать в Страсбурге товарищество на паях. Фирма открыла отделение в Мюлузе, потом в Танне. Разумеется, Леви, который дал на всё это деньги в долг, выговорил себе львиную долю в доходах, и всё же Розенгеймы стали весьма зажиточными людьми. У них был сын, наследник дела, и две дочери, которым отец, как человек религиозный, дал библейские имена: одну нарекли Рахилью, другую — Саррой.
Сарра — самая младшая в семье, совсем не любила брата, который ломал её куклы, когда она была маленькой, и завёл обидную игру — ловить сестрёнку на мелком вранье. Школа с её интересами и среда любимых подружек в довольно раннем возрасте отдалили её от домашних, а после замужества Рахили, которую выдали за молодого раввина, пугавшего Сарру своими жгучими чёрными глазами с длинными ресницами, она ещё больше отошла от своей правоверной семьи, соблюдавшей все религиозные обряды предков. Сарра любила поэзию и музыку. Она училась играть на скрипке, знала наизусть множество немецких стихотворений, где говорилось о любви, и мечтала о том, как в один прекрасный летний день ей встретится в горах высокий, стройный юноша, будет рвать для неё цветы, она засушит их в книге и будет хранить его дары, а он разыщет её в городе и приедет за нею «верхом на вороном коне, горя любовью, как в огне».
