Сарра была миниатюрная блондиночка с наклонностью к полноте, с большими задумчивыми глазами и тоненьким носиком, с пушистыми волосами, всегда выбивавшимися из причёски. У неё имелось приданое — не очень большое, так как в семье на первом месте был брат, а ему требовался оборотный капитал на ведение торговых дел, но всё же приданое достаточное для того, чтобы за ней ухаживали кавалеры. Ни один из молодых жителей Страсбурга, посещавших дом её родителей или бывавших у школьных её подруг, не походил на высокого горца с насмешливым взглядом и кудрявой головой. И, разумеется, кузен Жорж, которого она впервые увидела в Париже, когда мать повезла её на Всемирную выставку, меньше всех походил на её идеал. Близорукий, хилый и сутулый интеллигент, с чёрной бородкой и видом робким, как у побитой собаки, не имел ничего общего с мечтою Сарры. Но когда они вместе помузицировали, побеседовали, прогулялись одни по Парижу, суматошному, прекрасному и переполненному людьми Парижу, сердце у Сарры забилось, да и Жорж почувствовал, что у него в груди есть сердце.
Сарра возненавидела рослых, плечистых и крепких мужчин, низвергла своих идолов, сама себе удивлялась, что ей могли нравиться люди, которые гарцуют на лошадях, и поняла, наконец, что вся душа её стремится к Франции; она читала теперь Мюссе, не забывая стихов Гейне, а Жорж познакомил её с музыкой Дебюсси, столь необычной, странной музыкой, которая, однако, так гармонирует с мечтами молодости. И когда Жорж, дрожа от волнения, попросил её руки, она уже знала, что давно стала его женой в сердце своём, что хочет иметь от него детей, что её назначение в жизни — оберегать этого слабого и чувствительного человека, затерянного в жестоком мире, человека, который бесподобно играет Моцарта, но не умеет держать в порядке своё бельё, распоряжаться своими деньгами, преподавателя математики (удивительное дело!) и француза. Его только что перевели в Париж.
Господин Розенгейм всячески препятствовал этому неравному браку, но, наконец, дал своё согласие; в 1902 году, в 1904 и в 1906 Сарра с удивительной равномерностью подарила мужу троих детей: двух сыновей и дочь. Молодая чета взяла к себе госпожу Мейер, и та уже больше не шила на чужих, а одевала своих внуков и невестку. Семья не знала нужды, и из окон квартирки, которую Мейеры снимали на улице Ломон (поблизости от лицея Людовика Великого, где преподавал Жорж), неслись звуки музыки: дуэт скрипки и фортепьяно возносился к небесам, словно благодарственный гимн некоему абстрактному и философскому вседержителю, который не был богом их племени, да и ничьим богом, но сливался с гармонией, любовью, добром и красотой и был создан самими этими счастливцами, для того чтобы объяснить их счастье, свести все радости мира к этому размеренному блаженному существованию, заполненному детским писком, прекрасными мелодиями и сладостными тревогами.
Старшего своего сына они назвали Пьером.
В первые годы брака они вели долгие беседы, прерываемые музыкой, которая была их жизнью, и в эти годы они познали друг друга и телом и душой. А в душе ведь больше изгибов и неожиданных красот. Духовный мир Сарры, поэтический и сентиментальный, был для Жоржа волшебным царством сновидений, где для спящего всё кажется единственным, неповторимым, трепещущим жизнью, но всё теряет свой смысл в миг пробуждения, и лишь вспоминается порой как строчка стихов или мелодия забытой песни. Сам же он принёс молодой жене, как раззолочённый подарок, свою умозрительную философию. Она была украшена странными и торжественными математическими терминами. Сарра старалась научиться этому трудному языку и восхищалась умом Жоржа. Идеалистическая философия рождается не в одном только прусском королевстве: в доме скромного преподавателя средней школы, проживающего близ Пантеона, тоже может возникнуть своя мистическая система мироздания, где найдут себе место и звёзды небесные и туманности человеческого сердца. Основой этой системы была душевная доброта, злыми силами считалось всё то, что могло нарушить существующую гармонию; эта система предполагала слепую веру в могущество образования, в мирный прогресс, облагораживающее влияние музыки. Из внешнего мира порой доносился зловещий рокот и гул. Но для своего успокоения достаточно было ввести всё это в вышеуказанную философскую систему через врата разумной доброты, и тогда собиравшаяся на горизонте гроза рассеивалась под действием мировой гармонии и той благой кротости, которая в конечном счёте должна победить насилие, ибо никогда ещё не бывало такой бури, которая не улеглась бы, не бывало зимы, которая, кончаясь, не уступила бы место весне и умиротворяющему спокойствию жизни.
