— Право, дорогой Мей, вам следует принять папино предложение, — говорил Андре Бельмин. — Он ведь говорит от чистого сердца. Старик обожает вкладывать деньги в предприятия своих родственников… Чтобы всё было по-семейному…
Бельмин был в хорошем настроении, потому что написал продолжение «Мирадора» и получилась целая книжечка, которую у него приняли в издательстве Фаскеля. Младшей дочурке Мейеров исполнился год, и её крики слышались по всей улице Ломон. Чтобы не трогать приданого Сарры и обеспечить будущее детей, Жорж давал частные уроки и работал до изнеможения. Надо было подумать о будущем. Конечно, очень хорошо получать пенсию. Но ведь в семье-то трое детей. Расходы растут! Разумеется, бабушка ухаживала за внуками, но всё-таки приходилось держать кухарку, да ещё нанимать приходящую прислугу, а квартира стала тесна, и кроме того, очень неплохо было бы поставить телефон.
Угадайте, кого встретил Мейер?.. Робинеля. Да, Робинеля собственной персоной. Его перевели в Париж, и теперь он преподавал естествознание в лицее Жансон де Сальи. Всё такая же апоплексическая наружность и бешеный нрав, всё так же отскакивает у него запонка от воротничка, всё такая же багровая физиономия, словно какой-то великан отхлестал его по щекам, — словом, всё тот же коротконогий Робинель с бычьей шеей и кошачьими усами. Для него дело Дрейфуса всё ещё не кончилось и никогда не кончится, а поэтому о Меркадье с ним лучше не заговаривай. «Что, что? Меркадье? Тот самый субъект, который отказался подписать протест? Нет, уж лучше поговорим о чём-нибудь другом». — «Господин Меркадье был очень добр к Жоржу». — «Вы так полагаете, мадам Мейер? Интересно, что он хорошего для Жоржа сделал?!» Робинелю, оказывается, не повезло. Лицей Жансона — сущий клоповник, кишат в нём сыночки богатых родителей, взбалмошные, воспитанные в роскоши, заражённые всеми пороками, антисемиты… Что может быть уродливее реакционной молодёжи? А ведь она лезет в драку, так и выскакивает на каждом шагу. Да неужели у нас республика?
Когда Жорж рассказал о предложении старика Леви, Робинель пришёл в восторг. «Да что вы мнётесь, дружище? Хватайте скорее. Глупо отказываться». Робинель носился с мыслью открыть свободную школу, но «свободную» не в обычном смысле этого слова, — ведь когда говорят «свободная школа», подразумевается поповская лавочка. Нет, пусть будет школа без всяких попов, — ну что-нибудь вроде курсов для натаскивания к экзаменам на аттестат зрелости, открыть одни только старшие классы. Можно принимать неуспевающих (не чересчур…). Управлять будет коллектив преподавателей. Хороших преподавателей, которым осточертело лицемерие казённых школ. Лицей — это ад! Только мысль о пенсии удерживает там, а то все бы поразбежались. Заметьте, что подавать в отставку вашим педагогам вовсе не обязательно, кое-кто может уйти в долгосрочный отпуск. Пусть попробуют. Не понравится, в вашей воле вернуться на государственную службу и тянуть лямку в казённом лицее. А тут будет коллектив преподавателей. Коллектив! Слово «коллектив» произносилось с пафосом.
Жорж колебался. Государственная служба, по его мнению, как-то облагораживала, реабилитировала его. А проект Робинеля тянул назад, к коммерции. Родителям так хотелось, чтобы он был подальше от всяких коммерческих дел. Он посоветовался с матерью. Бедняжка не знала, что сказать.
Зато кузен Леви, когда к нему обратились за советом, восхитился планами Робинеля. Превосходно, превосходно!
