Каждый день, кроме воскресений и четвергов, когда отворялась дверь и появлялся человек в сюртуке, все знали: значит, половина пятого, ровнёхонько половина. И так было уже много лет. Человек в сюртуке входил, снимал цилиндр и секунду как будто раздумывал, куда его девать, потом неизменно пристраивал на вешалку, с правой стороны от двери, приподнимал полы своего чёрного одеяния и, слегка отдуваясь, садился в уголке за столик; усевшись, он прищуривался, и тогда его тёмная старческая кожа собиралась морщинами вокруг глаз, поглаживал прокуренные пожелтевшие усы заскорузлыми подушечками коротких и толстых пальцев, деликатно заказывал кружку пива и отвешивал церемонный поклон хозяйке, которая всегда отходила от конторки, чтобы поболтать с ним. Они были одних лет, оба — ветераны различных родов оружия; его сюртук, жёсткий крахмальный воротничок и штиблеты с резинками подходили к её накладным кудерькам, и никем теперь не тревожимому слою румян на морщинистых щеках, а также к чёрному кружевному корсажу, сквозь который виден был цветной чехол и краешек белой рубашки.
В половине пятого в «Ласточках» редко бывали клиенты, и барышни, позёвывая, перелистывали иллюстрированные журналы или занимались рукоделием. Но у них вошло в обычай не бросаться к человеку в сюртуке. Прежде всего ему полагалось побеседовать с хозяйкой. Беседа продолжалась минут семь-восемь. Потом он с улыбкой взглядывал на барышень, и они собирались вокруг него. Барышень было шестеро: Сюзанна, Люлю, Мадо, Эрмина, Андре и Паула. Все довольно толстые, за исключением долговязой Эрмины. Все носили цветные рубашки и чёрные чулки… Нарочно ходили распустёхами, без лифчиков… только Эрмина, чтоб отличаться от других, всегда была в розовом бюстгальтере. Стены бара были покрыты зеркалами с гранёными скошенными краями; на задней стене по зеркалу змеилась трещина: грех некоего пьяного клиента; разбитые места скрывала роспись, изображавшая ветки глициний; налево была дверь в красную гостиную, задрапированная портьерой из выцветшего зелёного бархата с золотым узором. В красной гостиной, по дороге в спальни, происходила сортировка клиентов. Оттуда частенько доносились песни и хохот, но только позднее, когда включали свет. И летом и зимой лампы зажигали часов в пять — в половине шестого вечера.
В тот час, когда приходил человек в сюртуке, редко-редко случалось, чтобы в кафе торчал посетитель, обычно какой-нибудь малый в фуражке: артельщик, развозивший по магазинам минеральные воды, или рассыльный. В «Ласточках» было разве что чуть-чуть дороже, чем в любом второразрядном кафе. Когда органчик не играл романс «Брюнетка с нежными глазами», тут царила чисто провинциальная тишина и спокойствие, не верилось, что заведение находится в двух шагах от площади Республики. Но господин в сюртуке приезжал в метро. Однажды кто-то видел, как он выходил из станции. Он стремительно пересекал площадь, едва не попадая под омнибусы, и мигом оказывался на узкой улице, которая тянется параллельно бульвару. На пороге кафе оборачивался, словно боялся, что за ним следят.
Он бывал в «Ласточках» уже несколько лет, и всё же у него каждый раз билось сердце. А что он, спрашивается, делал дурного? Раза три-четыре в год поднимался на второй этаж, только и всего. Должно быть, он был небогат. А кроме того…
Хозяйка заведения, госпожа Тавернье, очень уважала этого клиента, вероятно за то, что он умел поддержать разговор. И манеры такие приличные, видно, что человек образованный, хотя трудно было определить, какая у него профессия, из какого он круга. Для человека светского, слишком учтив с барышнями, больше похож на бывшего адвоката, — иногда он произносил латинские фразы. Жил он, должно быть, около Батиньоля: однажды у него это вырвалось. Но ведь нельзя же выпытывать у клиентов: кто, да что, да где живёшь?
