Дора была теперь не очень-то аппетитна: грудь вверху иссохла, прилипает к костям, а пониже обвисла двумя большими плоскими мешками, живот такой чудной, не говоря уж о задней части. Старая ведьма, чего там! Конечно, господин Тавернье не лишал себя развлечений, но, разумеется, искал их не в собственном заведении: надо соблюдать правила. А с хозяйкой он не обязан любезничать, это уж извините! От него требуется только одно: к двум часам ночи возвращаться домой и дрыхнуть бок о бок с этой драной кошкой, которая кое-как смывает с физиономии румяна и белила, снимает с почти лысой головы накладные кудряшки и вешает их на бронзовую статуэтку дамы, увлечённой чтением, а вставные зубы кладёт в опоганенный таким употреблением стакан с красной каёмкой. Что ж делать, приходится терпеть; каждый добывает себе на жизнь как умеет. Теперь уж он в таких годах, что молоденькие потаскушки не станут на него работать. Впрочем, силы у него ещё достаточно, чтобы задать трёпку пьяному наскандалившему гостю.
Дора сняла с распухших старческих ног чёрные чулки. Потом, подняв голову, одобрительно поглядела на мускулы своего компаньона. Она хорошо видела, что Жюль весьма поблёк, но готова была удовлетвориться и таким сожителем, потому что насмотрелась на несчастных содержательниц публичных домов, которые сходились с молодыми вышибалами, — это всегда кончалось плохо. Красавцы удирали, обчистив кассу, или же заводили шашни с обитательницами своего заведения.
— Закрой газ, Жюль, — сказала госпожа Тавернье. — А то шипит, кряхтит, просто всю душу вымотал! А шампанское всё ещё не привезли. Сколько раз я тебе говорила: потребуй. Пусть все ящики доставят.
— Потребуем, потребуем, не хнычь, пожалуйста. Ты бы лучше последила за Эрминой. По-моему, она мошенничает, когда сдаёт тебе выручку. Лопни мои глаза, если вру.
— Эрмина? Очень может быть. Эта долговязая и солжёт — не дорого возьмёт… А почему ты так говоришь? Что-нибудь заметил?
— У неё сегодня было три гостя, а сколько денег она тебе сдала?
— Ладно. Я набавлю цену на пеньюар, на который она зарится, знаешь, тот сиреневый с кружевами… Закрой же газ, говорят тебе. Теперь уж он не кряхтит, а кашляет. Будто коклюш у него…
Воздух в комнате был как всегда довольно спёртый, и Жюль посмотрел на окно, — не отворить ли? Нет, на дворе дождь, а сырость очень вредна при застарелом ревматизме. У него иной раз так ломило ногу, что просто терпенья нет. Он выключил газ. Две лампочки, горевшие в люстре, украшенной бронзовыми зеленоватыми орхидеями, сразу уныло потускнели и померкли. Третья, испорченная лампочка, как будто была погружена в размышления.
— Интересно, — сказала госпожа Тавернье, — что он, собственно, представляет собой, этот мосье Пьер?..
В сущности, Дора говорила сама с собой. Задав этот вопрос, она поставила ботинки возле кровати и застыла в склонённой позе; белая рубашка выбилась из панталон с оборочками у колен и топорщилась сзади горбом, на который Жюль машинально устремил взгляд. Она повторила: «Интересно…» Жюль снял с себя жилет, расстегнул сорочку в голубую и белую полоску; под сорочкой оказалась тонкая вязанная фуфайка бежевого цвета. И вдруг его взорвало.
— Опять ты со своим Пьером лезешь! Мне этот господин начинает надоедать. Ишь как тебя разбирает! Только и разговоров, что про него.
Дора Тавернье, на редкость безобразная в полуголом виде, напоминала весьма удобные в хозяйстве мешки, куда суют всякую рухлядь; казалось, стоило её набить поплотнее, и тогда расправятся все её обвислые складки, и она превратится в тугой тюк. Вздрогнув от холода, она вытащила из-под подушки смятую ночную сорочку из тонкого полотна.
— Люблю, когда ты ревнуешь, — сказала она. — Тебе полезно для цвета лица.
Пока она укладывалась в постель, укутывалась одеялом, Жюль всё ворчал. Ревнует! Разумеется, он и не думает ревновать, да ещё к какому-то старому хрычу в потрёпанном сюртуке. А всё-таки неприятно, что мадам каждый вечер, как по расписанию, когда ставит ботинки у кровати, начинает восхвалять этого завсегдатая своего кабака, его повадки и разговоры. И что она видит в нём любопытного? Голодранец! Он бы и рад позабавиться с хорошенькими девочками, да кишка тонка — денег нет. С этакими гостями не разживёшься, живо прогорит заведение.
— Так что уж помалкивай лучше, не суйся с этим папашей Колитом, — закончил он зычным басом.
— Что? Что? Папаша Колит? — Дора задохнулась от негодования. Хотя, по правде сказать, прозвище немножко подходит. А всё-таки клиент уж очень обходительный!
— Ты что разоряешься, Жюль? Не хочешь, чтоб со мной обращались вежливо? Тебе, видно, больше нравится, когда со мной нахальничают, как тот мерзавец… Помнишь? Мне ведь тогда пришлось за тобой посылать…
— Ладно, ладно! — завершил Жюль разговор. — Я, знаешь, твоего хахаля вот куда пошлю!.. — И для полной точности пояснил свои слова жестом. Потом сбросил помочи и снял брюки. Госпожа Тавернье, устраиваясь поудобнее на подушках, подумала немножко и сказала:
— Всё равно, милый мой, ты настоящая сволочь и ужасный грубиян.
