О том, что происходило за стенами «Христианской школы», — о Всемирной выставке, англо-бурской войне, смене кабинетов, падавших, как карточные домики, о великих сражениях против церковников, об изгнании монахинь, — Паскаль узнавал очень немногое, до него доходили только искажённые, фантастические отзвуки. Все эти события были чужими, непонятными, и отголоски их Паскаль воспринимал лишь как далёкий аккомпанемент его собственным мыслям и желаниям. Небесной благодатью оказался для него тифоид: какие чудесные дни он провёл в лазарете благодаря болезни, — он считал их самыми лучшими, самыми милыми из всей поры своей юности. Впрочем, были ещё летние каникулы, которые он проводил в Сентвиле, с каждым годом всё больше приходившем в упадок, но где так хорошо мечталось в одиночестве и где так приветливо его встречали горы и парк, хотя изрядная часть парка уже была продана. В Сентвиле было хорошо. Несмотря на пустую болтовню, визгливый смех и кривлянья Жанны, которая, подрастая, становилась весьма шумливой девицей. Несмотря на то что дедушка болел, дряхлел и опускался, и всё сильнее отдавало от него лекарствами и запахами неряшливой старости.
В сердце Паскаля происходила странная трагедия. Он сразу же покорно принял свою судьбу, никогда не роптал, не восставал против неё, твёрдо решив, что он ни в коем случае не уподобится своему отцу или хотя бы дяде Блезу; но ему тяжела была жестокая несправедливость судьбы и сознание того, что молодость его не будет ни свободной, ни счастливой из-за бремени, упавшего на его плечи: необходимости кормить мать, сестру и самого себя. Он и не помышлял протестовать против этой тяжёлой обязанности, но ежеминутно чувствовал её гнёт. Ко всему в жизни примешивалась теперь горечь обиды на свою печальную участь. Ел ли он, — приходила мысль, что надо набираться сил: каторжнику, каким он вскоре станет, нужно быть крепким. Зубрил ли он уроки, — его подстёгивало сознание, что учиться необходимо, это в его интересах, и мог ли он полюбить математику или латынь, раз он занимался ими только с корыстными целями? Что бы он ни делал, — всё он рассматривал в свете того же противного утилитаризма. Да и домашние не давали ему возможности помечтать. Мать при каждом свидании только и говорила, что о его обязанностях: «Ну как, хорошо ты учишься? Тебе ведь это необходимо, ты понимаешь. Ты уже решил, какую профессию избрать? Учиться, конечно, очень приятно, но образование должно к чему-то привести… Хочешь быть инженером? Нет? Не хочешь? А ведь это очень мило, и доходно… И к тому же, инженеры пользуются уважением… Ты в черчении слабоват, вот беда! А не можешь ты приналечь? Я, знаешь, недурно рисовала в монастыре… Тебе должно же было передаться хоть немножко… Уверяю тебя, очень хорошо быть инженером… Разумеется, и в морском флоте неплохо… Но ты же не можешь оставить нас одних — свою сестру и меня, да и потом, когда ты ещё дослужишься до адмирала!»
Жанна тоже не отличалась скромностью: она даже требовала от брата приданого, как будто Паскаль мог уже сейчас откладывать деньги с этой целью и за пять лет, когда сестра достигнет его теперешнего возраста, накопить достаточно для того, чтобы она купила себе мужа… Если Паскаль получал плохие отметки, она считала, что брат отнимает у неё часть приданого, и приходила в ярость. Как только он сдал экзамен на бакалавра первой степени, её претензии выросли — она увеличила сумму приданого и заявила, что выйдет замуж только за военного.
В то лето господин де Сентвиль скончался от припадка уремии; обветшалый замок, по которому в часы агонии его хозяина уже расхаживали кредиторы, был продан и перешёл в руки доктора Моро, поспешившего спровадить из Сентвиля Полетту с детьми и водворить там своих чахоточных пациентов, ибо санаторий, построенный на горе, был уже переполнен, больные заражали деревню своими плевками, а в Бюлозе люди мёрли как мухи от туберкулёза лёгких.
И больше уже не было летних каникул, не было рая в конце учебного года, таинственной горы, где росло столько малины, не было перед глазами необыкновенной панорамы, рождавшей у Паскаля мечты о будущей его судьбе, не было треуголок Наполеона, лежавших между ледниками и солнцем; был только Париж, тусклый, злосчастный город, и маленькая квартирка из двух комнат, передней и кухни, в конце Мэнского проспекта; мать и Жанна спали в одной комнате, а для Паскаля ставили раскладную кровать в гостиной, которая служила также и столовой и где ели (преимущественно консервы) около пианино, задрапированного штофом с цветочками, — это показывало, что обедневшие владельцы пианино не потеряли чувства собственного достоинства и ещё могут считаться людьми из порядочного общества. Словом, кое-как устроились благодаря оставшемуся после дедушки грошовому наследству, которое, однако, быстро пустили по ветру.
