В комнату вошёл папа. Жанно любил отца, который казался ему очень высоким, нарядным, сильным и ласковым. Папа был совсем ещё молодой, черноволосый, но со светлыми усиками, с задумчивым взглядом. Жанно заёрзал, изогнулся как червяк: «Папа, ты же видишь, я читаю. Не мешай мне». Отец ухватил его за шиворот, как котёнка и, подняв в воздух, пригрозил утопить в чашке с отваром:
— Ну-ка, озорник, будешь пить? — Жанно послушался. Попробовал и сделал гримасу.
— Ромашка! — Он надеялся, что будет липовый цвет.
— Ну как, Жанно? Читаем, будто взрослые? Покажи, как ты умеешь читать.
Жанно вытащил нос из чашки и молча замотал головой.
— Почему же так, человечек? Тебе же сколько раз объясняли…
Отец сел на стул. Стул был из красного дерева, сиденье обито зеленоватым тиснёным бархатом. Отец поднял с полу букварь и стал рассматривать картинки:
— Ну читай: А, Б, В.
Жанно мотал головой.
— Он не хочет учиться, — сказала Мария.
Жанно крепко сжал губы и показал ей кулачишко.
— Злюка противная!..
— Это ещё что? Надо вежливо обходиться с Марией. Ну повторяй: А, Б, В…
Жанно без всякого восторга повторил.
— Ну видишь, человечек, как легко? А вот что тут нарисовано, скажи?
— Арбуз, — вяло протянул Жанно.
— Прекрасно, арбуз. И рядом буква, видишь? Это буква А.
Жанно с обиженным видом пожал плечами. Он прекрасно знал, что это буква А. Сколько раз уж ему говорили. Без конца повторять за взрослыми не хотелось. Это задевало самолюбие. Кроме того, он считал глупым, что рядом с буквой А нарисован арбуз. Если арбуз надо читать как А, так и скажите, а незачем рядом с ним рисовать большущую и какую-то дурацкую букву А. Арбуз гораздо красивее. И вообще если рядом с арбузом обязательно пишут А, значит эту букву и надо называть «арбуз». И Жанно принялся читать.
— Арбуз, белка, ванна.
— Да нет же, — воскликнул отец. — А, Б, В.
Ничего не помогало.
— Погоди, папа, смотри, — сказал Жанно и, вытянув четыре пальца, сгибая большой палец, изобразил, как жуют челюсти.
— Что это значит, милостивый государь? Почему у вас заблестели глаза?
— Папа, да смотри же хорошенько: это буква крокодил…
Паскаль Меркадье, улыбаясь, смотрел на Жана Меркадье, своего сына. Как странно. Вот что получилось от соединения двух живых существ! От некоей сладостной бури, где всё смешалось, насилие и согласие, вздохи и поцелуи, мужская страсть, нежность женщины и волна распущенных волос. Как же могло произойти именно вот это существо? Однако ребёнок удивительно походил на мать, и вместе с тем Паскаль мог вполне убедиться, что это его родной сын, — хотя бы по тем речам, которые иной раз вёл малыш: откуда же у него брались всякие странные мысли и логика в развитии нелепостей, — здесь несомненно сказывалась отцовская кровь. Он узнавал себя в ребёнке Ивонны, в ребёнке, на которого сначала не мог смотреть без ужаса, ибо видел в его личике черты Ивонны, сохранившийся живой портрет Ивонны, и это было так больно. Быть может, он немного и ревновал Ивонну к ребёнку. И ко всему этому его мучили ещё укоры совести, когда он вечером возвращался домой и видел в малютке, складывавшем кубики, черты Ивонны, ведь за весь долгий день отец не думал об умершей, значит, забыл её, изменил ей. За последнее время он немного успокоился. Во-первых, потому что со смерти Ивонны прошло уже три года, а кроме того, Жанно подрос, стал личностью, умел говорить. А когда он говорил, лицо у него менялось, — он больше походил на отца. У него ведь отцовские глаза. У Ивонны были глаза голубые, той голубизны, какая бывает у незрячих. Паскаль ловил себя на том, что он прислушивается к словам сына, словно к отзвуку своего собственного далёкого ребяческого лепета. Он чувствовал, что начинает любить сына, и даже черпал какое-то горькое удовольствие в воспоминаниях об Ивонне, которые когда-то исторгали у него крик: «Унесите ребёнка, я не могу его видеть!»
Паскаль не совсем такой, каким его видят золотистые глаза Жанно. Он не очень высокого роста, не очень сильный, элегантность его довольно сомнительна, а его ласковости лучше не доверять.
Ему идёт тридцатый год. В нём есть известное обаяние, хотя черты его лица лишены тонкости. Нижняя губа у него пухлая, усы светлые, — следствие тифоида, перенесённого в четырнадцать лет. Овал лица удлинённый. Глаза карие. Но всё это ничего не объясняет, не имеет особого значения.
Поражает, во-первых, то, что он плохо держится, сутулится, хотя у него хорошая фигура с очень широкими плечами и узкими бёдрами, и что на лоб ему часто падает длинная прядь гладких волос, которые он причёсывает на косой пробор с левой стороны, и эту прядь он привычным, машинальным жестом отбрасывает правой рукой.
Поражает улыбка Паскаля, приоткрывающая его неровные зубы: всегда кажется, что, улыбаясь, он думает о чём-то своём и не слушает собеседника.
