Это была Ивонна, Ивонна Берже, сентвильская Ивонна, маленькая Уах-Уах, с которой он играл семь лет тому назад. Он не узнал её, но она-то ни секунды не сомневалась, что это он. Она жила теперь в Париже и училась в консерватории, поступив по конкурсу в класс фортепьяно. Мать её по-прежнему была очень больна. Ивонна жила одна. Паскаль взял её под руку, сразу же забыв о клиенте на улице Петитзэкюри и, не зная уж, что сделать от радости, позволил себе безумную роскошь: нанял фиакр и повёз Ивонну в Булонский лес. Это обошлось ему в десять франков, но зато прогулка была чудесная. Где-то далеко, в Маньчжурии шла война, но кто же об этом думал?
Жизнь Паскаля круто изменилась, он уже не был одинок на свете. Теперь ему было с кем поговорить. Ивонна жила в Пасси, в пансионе для дам. Паскаль не мог её там навещать, но он привёл её к себе домой; госпожа Меркадье встретила Ивонну неприветливо, ибо терпеть не могла показывать картину своего социального унижения тем, кто знал её во времена былого её блеска, а вдобавок при виде Ивонны ей вспомнился Сентвиль и эта тварь, — как её фамилия-то? Пайясон… Пейерон… Такая распутница! Кроме того, Ивонна была бедна, а обедневшая Полетта ненавидела бедных. Тем не менее на Мэнском проспекте настроили пианино, и теперь его существование там получило смысл, так же, как и возвращение Паскаля домой после утомительной работы. Мать ему не мешала, — услышав звуки музыки, она надевала шляпку и отправлялась побегать по магазинам, бормоча себе под нос, что у неё скоро лопнут барабанные перепонки; право, как будто вернулись времена знакомства с Мейером, Паскаль весь пошёл в отца!
Голубоглазая Ивонна с влажным взором, белокурая Ивонна с косами, светлыми как юность, всё больше поддавалась чарам любовной песни, звеневшей в её душе, нежного романса, который пели все её мечты, все прочитанные книги о любви, все волны музыки, замирающей, когда уж сердце выдержать её не может. В глазах Ивонны тайны сентвильских игр с Паскалем, неловкие детские ласки, как ни были они невинны, навсегда связали её с Паскалем, он неизменно был во всех её мечтаниях за все эти годы, потерянные годы, прожитые без него, когда она выламывала себе руки на рояле, играя трудные упражнения, развивала гибкость непокорных пальцев и рассыпала каскады волшебных звуков. Почти семь лет Паскаль был героем безмолвной идиллии, в которой поток воображения нёс задумчивому мальчику с нежными губами всё, что волновало сердце, — тёмные водовороты Роны под окнами её девичьей комнатки в Лионе, белые цветы вишнёвых деревьев в весеннюю пору, слова влюблённых, встреченных на улице, прозрачные музыкальные фразы Моцарта, которые звучали в её душе бессонными ночами. И когда Ивонна встретила Паскаля, уже ставшего взрослым и таким красивым, каким она его не видела даже в мечтах, когда воплотилась самая прекрасная её надежда, ей стало ясно, зачем она трудилась столько часов для того, чтобы пианино умело сказать то, что устами выразить невозможно, и теперь в её игре появилась какая-то вдохновенная сила, поражавшая её учителей. Больше она ничего не требовала от Паскаля. Она ждала чуда, даже и не пытаясь его ускорить. А Паскаль видел в ней ещё девочку, хотя Ивонна была на год старше его, — ведь она осталась очень хрупкой. Женщина ещё не пробуждалась в ней, и, чтобы отбросить от себя детскую стыдливость, ждала, чтобы ей открыли объятья.
