— Ну, до свидания! Будь здоров! — сказал Мере шофёру, уже забравшемуся в кабину. — Заезжай сюда, ещё попробуем!
Автомобиль тронулся, а Эжен, разжав кулак, посмотрел на полученную плату. Три су! Вот так штука! Три су за этакую работу! Ну и жмот! Заставил перетащить целый гарнитур гостиной и всякие там безделки, и за всё за это — три су! Вот дьявол! Этого и надо было ожидать! Недаром же у него поганая морда! Вылитый Пуанкаре!
И, шагая по тупику Шоша, Эжен всё ворчал. Он свернул в проезд Оперы и, не спеша, двинулся к Большим бульварам. Весь этот день он работал грузчиком, — перетаскивал мебель, связки книг, какие-то непонятные вещи, бархатные гардины, разные металлические изделия, — словом, всякие предметы, распродававшиеся на аукционе в «Отеле Друо»; покупатели нанимали Эжена переносить их приобретения из аукционных залов первого или второго этажа на улицу, а оттуда в фургоны. Другой бы просто сдох от усталости. А заработал Эжен за целый день — двадцать су. Он чувствовал, что силы в нём непочатый край. Он бы горы своротил, только бы заплатили как следует. И ему смешно было, что он занимается таким пустячным делом. Отчасти для того чтоб доказать, что он всё-таки человек, он намял бока рыжему шофёру за то, что тот вздумал отпустить какую-то шуточку на его счёт.
Даже и двадцати су не заработал. Почти четыре часа убил, — то ждал, то перетаскивал… Что ж, в некоторых профессиях, особенно женских, и того не выколачивают… Восемнадцать су — вот сколько в точности получено. Восемнадцать су! Скажи, пожалуйста!
У Эжена было длинное туловище и огромные руки; шеи почти что не имелось; светлую кожу лица уже испещрили багровые прожилки, под глазами залегли морщинки, на бритых щеках между щетинками бороды всегда были маленькие прыщики. Синяя куртка так растянулась на его коренастой фигуре, как будто Эжен не снимал её даже ночью, и как-то особенно подчёркивала его внушающую опасения походку враскачку. Волосы он стриг очень коротко, оставляя спереди хохол, чтобы можно было делать причёску. На прямой пробор, как раз посредине головы. По воскресеньям смазывал волосы бриллиантином. По будням из-под фуражки выбивались косицы. Брови почти совсем отсутствовали, нос был чуточку вздёрнут. Из-за этой устремлённости носа к небесам над Эженом иной раз подсмеивались. Обычно дело кончалось потасовкой.
Даже двадцати су не добыл. За отсутствием работы на фабрике он, пользуясь своей физической силой, выступал в роли грузчика при аукционных залах. Работы он искал старательно, но, казалось, для обувных фабрик пришли тяжёлые времена. Однако ведь всегда, во всякое время, людям нужна обувь. Будь у него надежда иметь материал и получать заказы, он мог бы сапожничать от себя. Но рабочим обувной промышленности не везёт… недавно ещё одна фабрика закрылась. Нигде не берут.
Люди удивлялись, что при таком богатырском сложении ремесло у Эжена сидячее и, к тому же, не соответствующее его буйному нраву. Но так уж получилось. Грузчиком он работал лишь случайно. Ведь есть, пить надо. И даже двадцати су сегодня не добыл… Он шёл по бульвару не торопясь, как будто прогуливался. Право, совсем не тянуло вернуться в тесную каморку, где пахло пелёнками и подгорелым салом. Заработанные медяки он нёс в заскорузлой, мозолистой руке. Хотелось схватиться с кем-нибудь, встряхнуться. И посмеяться тоже хотелось. Только вот не на что повеселиться. Мимо проходили женщины, он поглядывал на них. Умыть сперва их надо. А мужчины тоже хороши: одно жульё!.. Дул сухой и холодный ветерок, необычный для июня месяца. Двадцать су заработал. Нет, только восемнадцать. Восемнадцать су.
Разумеется, это лучше, чем ничего. Однако, когда человеку бросают жалкие гроши, то право уж не знаю как оно выходит, а сколько ни говори себе, что ты тут ни при чём, просто наниматели попались сквалыги, скупердяи, — всё равно сидит у тебя в голове мысль, что ты работал не так, как надо, лодырничал, мало поту с тебя сошло, мало тяжестей ты перетаскал… И хочется доказать самому себе, что ты нисколько не виноват, ты готов ещё и ещё работать, как лошадь, и чувствуешь, что тебе всё нипочём. Чёрт побери! Ведь ты молод, кровь у тебя горячая, на руках перекатываются такие здоровенные мускулы, что, того и гляди, рубаха треснет. Кулачищи во какие! Так бы и разбил кому-нибудь морду за подачку в три су. Да вот некому.
