А стоило перебраться через болото, все страхи мигом исчезали, каждый чувствовал прилив бодрости, был страшно доволен собой, прыгал, смеялся, кричал: «Ого-го!» Дождавшись запоздавших, пускались в гору бегом. Вверху опять росли ели, сосны и кусты. Потом шли утёсы, каменистые места без деревьев. А за ними снова деревья и трава. Тут было настоящее царство грибов, и больше всего росло рыжиков, которых в этих краях называли «кровь христова», — они походили на маленькие оранжевые воронки, испещрённые полосками, запах у них был сильный и опьяняющий; попадались подберёзовики на высокой ножке, напоминавшие важных дам с зонтиком и в сборчатом воротничке; лисички — точно кустики жёлтых кораллов. И ещё обабки — жёлтые, красные, зеленоватые и серые, почти все ядовитые, но очень забавные, — их мимоходом сбивали палкой, чтобы посмотреть, как они меняют цвет. Были тут и сморчки. Выше шли густые заросли кустов, меж которых кое-где торчала голая каменная грань скалы. Но метрах в десяти от верхушки горы всякая растительность вдруг пропадала, и как только взбирались на гребень, открывался противоположный склон — отвесная круча, необыкновенный, недоступный мир. Мир чародеев и великанов, о которых ещё не сложили сказок.
Зрелище, открывавшееся с вершины горы, запомнилось Паскалю навсегда, на всю жизнь, и часто всплывало перед его глазами, как нечто странное, о чём уже нельзя сказать с уверенностью, видел ты это наяву или во сне. Картина эта даже приняла символический характер, хотя Паскаль, конечно, и не мог бы выразить словами значение этого символа. Как будто, поднявшись на вершину горы, ты оказался на краю реального, зримого мира, а дальше начинается мир фантасмагорий. И в голове мальчика складывалась смутная мысль, которой он и верил и не верил, мысль, что так же бывает во всём, решительно всё приводит нас к краю пропасти, и за всем, что стоит перед нашими глазами, таится где-то в бездне дикий край, подобный тому, который открывался ему в Сентвиле. Попав впервые в Париж после 1889 года, он именно с этой уверенностью и смотрел на гору Валерьен, и какое же глубокое разочарование он испытал, когда, наконец, потащил мать и Жанну на холмы, возвышающиеся над столицей, и увидел вокруг неё лишь дачную местность, застроенную домиками парижских рантье. Воспоминания о виденном в действительности смешивались с сонными грёзами, и много раз (чаще всего это бывало от плохого пищеварения или от беспокойства перед экзаменами) повторялся всё тот же сон: снилось ему, что он карабкается по крутому склону к вершине горы, пробирается через болота и леса, похожие и на те дебри, которые одолевали рыцари Круглого стола, и на памятный склон горы, поднимавшейся над Сентвилем, — и вот он уже на краю того таинственного мира, откуда возносится в небо влажная арка радуги и, наклонившись над бездной, где в голубоватой дымке реют духи знойного лета, он видит, как свиваются и развиваются узкие долины, созданные для того, чтобы по ним мчались на верных своих конях паладины, догоняя падучую звезду; и вдруг он чувствует, что под ним рушится лёгкая оболочка видимостей; чтобы не поддаться головокружению, он хватается за шелковистые засохшие кустики каких-то растений, но всё равно голова кружится, и вот он висит, уцепившись за краешек странного карниза реальности, над влекущей, притягивающей бездной, над миром необычайных приключений, таким прекрасным и грозным, что его можно сравнить лишь с падшим ангелом Люцифером.
А когда Паскаль попадал на Сентвильскую гору, он старался хорошенько разглядеть картину, о которой столько мечтал. Он старался на всё смотреть холодно, спокойно, всё замечал своими молодыми зоркими глазами, всё запоминал, вдыхая свежий воздух горных высот, и голова его оставалась совершенно ясной. Перед ним открывалась огромная воронка с изогнутыми неровными краями, испещрённая голубоватыми и тёмными полосами, вверху её окаймляла бахрома лесов, а внизу по её стенкам извивались белые петли дорог; с того гребня, откуда смотрел Паскаль, внизу виднелись отвесные скалы, без расселин, без уступов, и разбросанные по ним кустики какой-то розовой, опалённой солнцем, травы казались пятнами крови — следами падения великана, рухнувшего некогда с неба в этот кладезь чудес.
