Ниже неприступных краёв воронки, где стеной стояли утёсы, как воплощённый запрет, начиналась тёмная растительность неведомых мест. Затем склоны становились более пологими, появлялись луга, и, когда погода была ясная и дымка тумана не застилала даль, там можно было различить стада маленьких, точно игрушечных, овец — белых, коричневых, чёрных, и собаку, которая, как сумасшедшая, бегала между каменными глыбами, и крошечные хижинки бурого цвета. На другой стороне откосы воронки не доходили до той высоты, где стоял Паскаль — на полдороге её рассекала выемка, окаймлённая воздушными зелёными и голубоватыми деревьями; за этой прорезью, вероятно, высились вдалеке ещё горы, чувствовалось, что за скатами воронки должна быть ещё другая пропасть и другие круглые долины, издали же были видны лишь гребни скалистых вершин, совсем голые или с чёрными перелесками, похожими на гроздья цеплявшихся друг за друга муравьёв. Итак, над воронкой пейзаж расширялся, а на горизонте, подпирая друг друга плечом, хаотически громоздились горы, и Паскалю казалось, что вдали разложен длинный фантастический ряд огромных наполеоновских треуголок. Горы эти были песочного цвета, всё более светлого оттенка, и всё выше поднимались в небо. Самые верхние макушки уже нельзя было отличить от облаков. В полдень они были залиты ярким светом, они грелись на солнце, как ящерицы.
Паскаль немножко знал о них: вон та гора, что стоит как раз перед ним, вздымая в небо чётко очерченную вершину, — это оборотная сторона Кошачьего зуба, который высится напротив Ревара на берегу невидимого отсюда озера Экс-ле-Бен. Папа и мама ездили туда на воды и брали его с собой; у Паскаля осталось преображённое детской фантазией воспоминание об этом путешествии. Замечтавшись, он подолгу смотрел со своей горы на Кошачий зуб. Ему вспоминалось, как тень горы окутывала на берегу озера аббатство Откомб — уголок Италии с таинственными священниками в длинных сутанах. Вспоминалось ему изумрудное озеро и пыхтящий паровоз, который выбрасывал в воздух белые клубы пара, выбегая из туннеля так близко от озера, что удивительно было, как он не падает в воду. И вспоминался ему сам Экс-ле-Бен — город альпийских фиалок. Особенно же запомнился театр, куда его водили слушать оперы 50-х годов, — оркестр состоял из трёх скрипок. А в саду казино было множество тёмно-красных цветов и листьев с серебряным узором.
Вправо от Кошачьего зуба опять шли горы, горы и горы. Сколько же императоров оставили здесь свои треуголки! Не каждый день в переливчатом свете солнца удавалось разглядеть эти белые громады с голубоватыми тенями на склонах, и порой не верилось, что они настоящие… Вечные снега, ледники… Они уже были за пределами Франции; груда сверкавших хрусталей — это гора Монблан, там начинались Швейцария и Италия. Направо, если верить Рамберу, — Дофине, а вот там Бар-дез-Экрен и Пельву. И ещё множество горных кряжей и вершин, названий их не упомнишь, но с ними нераздельны облака и грёзы. Однако небесный простор, этот лазурный рай, раздолье для полёта ангелов, эти широкие розовые пелены и каменные цепи гор были ничто в сравнении с тем, что вызывало трепет в душе Паскаля, с тем, что было гораздо ближе, по соседству с ним, — ничто в сравнении с воронкой, раскрывавшейся внизу, у его ног; мальчик не мог отвести от неё взгляда.
