Нет, мы боремся, чтобы всему этому положить конец. Эта война — последняя. Наши дети не должны больше видеть таких ужасов. Мы боремся ради них. Да, ради них. У Паскаля сжимается сердце и слёзы навёртываются на глаза, стоит только представить себе, что Жанно будет когда-нибудь серой скотинкой на фронте, как и он сам. Нет, никогда, никогда! Лучше сдохнуть, только бы малышу не привелось испытать, что такое война. Паскаль опять думает об отце, о своём покойном отце, хоть он и не знает о его смерти. Думает с гневом. Он только что прочёл неоконченную рукопись о Джоне Ло. И сразу стало ясно в свете войны, как неуместны теперь запоздалые надежды Пьера Меркадье, ярый индивидуализм, нашедший для Паскаля воплощение в образе этого недостойного главы семейства. Как далеко всё это, право, времена переменились… Наши отцы привели нас туда, где мы сейчас находимся, всё получилось из-за их слепоты, из-за высокомерного презрения к политике, из-за желания отойти в сторонку, предоставив другим расхлёбывать кашу. Ну и дел же они наделали! Теперь Франция оказалась в тисках, и это не пустое слово. «Мы удерживаем фронт от Соммы до Вогезов». Как бы не так! Четверо суток подряд пришлось удирать, не смыкая глаз. К вечеру попали на какую-то ферму, где насмерть перепуганные люди спрашивали: «Вы думаете, они ещё далеко?» Мы только посмеивались в ответ. Но нежданно появился на велосипеде связист с пакетом для полковника. Сбор всем частям! Опять надо сматывать удочки. Выбрались на дорогу, полагая, что немцы где-то далеко… И вдруг: «Та-та-та, та-та-та…» Застрочили пулемёты. Пришлось залечь. Мы оказались в самом пекле, а тут ещё уланы верхом на конях. Сперва мы стреляли — как болваны. Потом вынуждены были бежать. Неприятель, оказывается, был меньше, чем в пяти километрах. Пятьдесят километров мы улепётывали, таща на себе всё снаряжение. Подгонять нас не приходилось. Стоило только взглянуть на массы прибывающих раненых. Они не знали, куда им сунуться, горемыки. У военного врача не было ни перевязочного материала, ни носилок, всё осталось где-то там, на севере.
Раздумывать было некогда. Шла война. Мы только недоумевали, где же остановимся? Опомнились в департаменте Сены и Марны. Вот те на! Да ведь мы в шестидесяти километрах от Парижа! В шестидесяти? Ну, не совсем… Мирные деревни, травка, рощицы, тропинка, протоптанная почтальоном… И вдруг: бум! Словно белая роза распустилась в воздухе, и сразу же их стало много-много, со всех сторон ухало, трещало, люди падали прямо на свекловичные грядки, бой шёл в соседней деревушке, через которую мы только что пробежали… там ещё оставалось мирное население.
Паскалю не за что было уцепиться. Всё кончено. Он оказался на краю света. Кровь, пот и грязь. Четыре года и три месяца у него не было ни одной «своей» мысли, он был частью огромного целого — раненного и дико ревущего зверя. Паскаль воевал. Он делил муки и надежды миллионов других людей, брошенных, как и он, на край света. Время от времени перед глазами всплывал образ отца, и Паскаль пожимал плечами.
Индивидуум? Да ты смеёшься, голубчик! Индивидуум!
Время всех этих пьеров меркадье кануло в вечность, и, когда случайно вспоминалась их прежняя нелепая жизнь, люди пожимали плечами с чувством презрительной жалости.
И всё-таки именно пьеры меркадье виновны в том, что случилось.
Да, но Жанно не должен знать, что такое война!
Для этого Паскаль в течение четырёх лет и трёх месяцев выполнял свой долг.
