В простенке между окнами стояли рядом два открытых чемодана: чёрный, немного потрёпанный и набитый до отказа чемодан Пьера Меркадье, и светлый, фисташкового цвета, чемодан Полетты. Из обоих уже достали и раскидали по комнате немало вещей, вытащив их наугад, и не могли докопаться до необходимых принадлежностей туалета. Полетта клялась и божилась, что положила их на самый верх, а на самом деле засунула в бельё Пьера. На мягком диванчике, с обивкой в белых букетиках, набросаны платья, на овальном столе красного дерева нашли себе место ботинки, туфли и брюки Пьера, книги и губки — всё вперемешку. Среди этого беспорядка суетилась Полетта — полураздетая, в сорочке, обнажавшей плечи и руки, в расшнурованном корсете, открывавшем грудь, чуть тронутую увяданием, в нижней шёлковой юбке красновато-коричневого цвета, отделанной воланами; подобрав вверх волосы и кое-как заколов их шпильками, она сновала по комнате, строгая, невыносимо деловитая, и сердито хмурилась, при этом её левая бровь приподнималась в полной независимости от правой.
Пьер сидел на краю широкой постели, покрытой красным стёганым одеялом. Он уже разулся и всё поглядывал на свои ноги в полосатых носках и ботинки на пуговках. Снял галстук и воротничок, раздевался медленно, чувствуя страшную усталость от своего путешествия. Не удивительно, — от Парижа бесконечно долго ехали поездом, а потом несколько часов тащились от станции до Сентвиля на лошади по невыносимой палящей жаре… Всю дорогу ссорились с Полеттой. Право же, она деньги тратит без счёту, а когда пытаешься её образумить, она приходит в исступление. Попрекает его и биржей и Панамой, кричит, визжит, пышет ненавистью, — делается неузнаваемой.
Обед прошёл весьма скучно. Дядюшка очень постарел. Дети… Ну что ж, раз им здесь хорошо… Потерпим. Две зажжённые свечи слабо освещали просторную спальню, где по углам сгущалась темнота, в воздухе кружили большие ночные бабочки и вдруг проносились так близко от Полетты, что она приходила в ужас.
Супругам Меркадье всегда отводили эту комнату. Но теперь, когда они привыкли, чтоб у каждого была своя спальня, на обоих вдруг напало безотчётное смущение, совсем не похожее на боязнь любовников не понравиться друг другу.
— Вот уж не ожидала, что дядюшка превратит Сентвиль в постоялый двор! — сказала Полетта, старательно раскладывая на краешке туалетного столика три коробки с булавками. — И чего ради? Как будто старик так уж нуждается!..
— Но ты же прекрасно знаешь, что у него нет ни гроша.
— Ах, перестань, пожалуйста. Он просто старый скряга… И вот, пожалуйста, — везде эти люди! Шагу нельзя ступить, обязательно наткнёшься на них. Очень мило! Кто они такие, эти господа?
— Не здешние. Из Лиона приехали.
— Сама мадам недурна. Я её видела. Хорошо одета.
Пьер подумал про себя, что на этом основании Полетта пустит в ход все привезённые платья, но не сказал ни слова, боясь вызвать такую же ссору, какая была у них в вагоне. Он смотрел на жену с некоторым любопытством. Сквозь усталость вдруг пробился огонёк желания. Но он считал неделикатным в первый же вечер воспользоваться искусственно восстановленной интимностью, а кроме того, ещё слишком свежи были в памяти взаимные оскорбления, ещё не улеглось накопившееся за день злобное чувство.
«Как, право, странно, — подумал он. — Всегда ведь так было: чем больше я её ненавидел, тем больше хотел её…»
Он умылся, вымыл бороду и шею, наливая воду из тяжёлого щербатого кувшина с цветочками в смешной маленький тазик. До чего же грязным вылезаешь из вагона железной дороги! Наклоняясь над умывальным столиком, он плескался, фыркал и видел краешком глаза, как Полетта, озарённая розоватым светом горящих свечей, меняет рубашку. Она стояла, придерживая дневную рубашку зубами, а ночная трепетала в воздухе на вскинутых её руках.
Женщине за тридцать, и вдруг такая стыдливость юной пансионерки! Пьер возмутился. К тому же нельзя было не заметить, что ему тем самым указывали, насколько его присутствие здесь нежелательно. Он вздохнул. Перед глазами его мелькнула белая женская фигура с тёплыми бликами света на спине. Длинная полотняная сорочка с мелкими складочками закрыла её, как риза.
Когда Пьер подошёл к супружескому ложу, то увидел, что Полетта утонула в пуховике, свернулась клубочком и, опираясь локтем на подушку, читает перед сном, вся закутанная простынёй, как будто желая отгородиться от мужа. Очевидно, она опасалась его соседства. Пьер нарочно вытянулся подальше от неё, закинув, как всегда, руки за голову и подсунув ладони под подушку; борода его легла на простыню.
