— А, наверное, это утомительно — ездить сюда из Лиона только на воскресный день?
— Да, довольно утомительно, — главное, эти поездки со станции и на станцию. Пока доберёшься, всего растрясёт. Но мне очень хотелось найти для жены тихий уголок. А лучше Сентвиля и не сыскать… Как раз то, что ей приятно. У них в семье, знаете ли, привыкли… Мне-то самому ничего не надо, но такая женщина, как Бланш…
Разговор был бессвязный. Мухи, жара, шартрез, голоса, долетавшие из замка, — всё это отвлекало, и беспорядочный разговор перескакивал с одного на другое. Обоим собеседникам, хотя и не в равной мере, хотелось получше узнать друг друга — и грубо откровенному, но хитрому Пейерону и сдержанному Меркадье, который с особенным любопытством приглядывался к мужу Бланш. И ведь не раз нам случается вести пустой разговор с каким-нибудь чужим человеком только потому, что он тут, под боком, а тебе лень встать и сделать три шага, чтобы остаться одному. В конце концов как-то свыкаешься со своим случайным собеседником, считаешь переливание из пустого в порожнее делом вполне естественным и даже хочешь прочесть на лице этого постороннего похвалу. За что? Неизвестно за что. За всё. Похвалу тебе.
Четырнадцать лет прожить с этим усатым, с этим широконосым, да ещё эти подтяжки…
Разговор всё время вертелся вокруг Бланш. Пейерон всё на свете рассматривал в отношении к Бланш. Нельзя сказать, чтобы он после четырнадцати лет брака всё ещё был влюблён в неё. Но иметь такую жену для него было лестно, она стала живым доказательством его возвышения, своего рода паспортом, который он предъявлял очень охотно. И Пьер не останавливал его разглагольствований. Эрнест Пейерон незаметно перешёл на доверительный тон.
— Всё в жизни — вопрос ответственности, мосье Меркадье. …Вот, скажем, вы затеваете какое-нибудь дело. Начать легко. А как дальше его вести? Вот в чём загвоздка… Вы думали так: почему не попробовать? Взвесили все «за» и «против». Решили: может пойти удачно. А смотришь, всё расклеилось, развалилось, с каждым днём хуже… Надо научиться всяким штукам, какие тебе и в голову никогда не приходили. Сначала-то план был на бумаге. А тут не угодно ли, пожалуйте бриться. Вся жизнь переменилась. Заметишь это, перепугаешься, рад бы всё бросить, пойти на попятный. Не тут-то было! Ты уже поставил свою подпись. Взял на себя ответственность. Жалеть, конечно, не жалеешь, но всё-таки… Разные мысли в голову лезут. А это совсем лишнее — чтобы всякие мысли в голову лезли. Для желудка вредно. Особенно после завтрака…
Что, собственно, имел в виду этот вульгарный коротышка, когда бормотал всё это, пожёвывая щепочку, которую заострил в качестве зубочистки? Все его рассуждения были самыми избитыми общими местами и, на взгляд Пьера, так подходили к браку, к его собственному браку с Полеттой, что он сказал, бросив в траву недокуренную сигарету.
— Вот если бы детей не было…
Пейерон удивлённо посмотрел на него. Они, оказывается, и впрямь перешли к откровенностям. Но ведь Пейерон хотел сказать не то, не совсем то. Разумеется, мысли его относились и к браку, но прежде всего это была философия деловых начинаний. Меркадье, конечно, не мог этого угадать и почувствовать, — ведь он был преподавателем истории и на бирже играл как любитель и дилетант. Разве он мог понять тревоги, от которых хозяин фабрики страдает бессонницей? Лионец сощурил глаза, и перед мысленным взором его в знойном мареве воздушным облачком мелькнуло неземное видение.
— Когда я в первый раз увидел Бланш, мне и в голову не пришло, что когда-нибудь она будет моей женой. Куда там! Ведь я был рабочим на фабрике её отца, — у него фабрика в пригороде Лиона… Я зарабатывал пять франков в день, потом мне положили шесть франков. А они там важные господа, собственное имение, дома, лошади. По вечерам окна у них так и горят огнями. А я жил в меблирашках. Номер — грусть одна: темно, черно, грязно… Тут же, у хозяйки, и столовался… Рос я сиротой. Остался без отца, без матери, — не старше нашей дочки тогда был… Батрачил на фермах, на виноградниках работал. Одним словом, тянул лямку. В конце концов на фабрику нанялся. Бывало, и взглянуть не смеешь на хозяйскую дочку, на барышню Бланш… Я её даже и за женщину не считал… очень уж далёк был от мысли… Каким же всё-таки можно быть дураком!.. Рабочий ведь тоже мужчина, не хуже других, верно?
Было так жарко, что в воздухе парила дымка. На опушке парка летали крупные оранжевые бабочки. В просвете аллеи видна была круглая башня замка, увенчанная шиферной островерхой кровлей. Неряшливо одетый фабрикант, предавшийся воспоминаниям о начале своей карьеры, совсем не подходил к этому аристократическому уголку, но Пьера он нисколько не шокировал: «В сущности, люди, — думал Пьер, — только с виду очень различны, а на самом деле это чепуха; у всех одно и то же».
