— Отец у Бланш был очень порядочный человек, только слабохарактерный… Фабрика ему по наследству досталась — от тестя. Тесть-то сам её основал… Ну и наш хозяин всё-таки справлялся. К рабочим тоже неплохо относился. Ничего не скажешь. Мы его любили. Но, понятно, утечка была. Это, знаете ли, неизбежно. Тут уж ничего не поделаешь. Разве что хозяин сам приглядывает. А он на свою беду не обзавёлся помощником. Рассчитывал на сына… А сынок-то и подвёл. Ну вот, так я мало-помалу и приобрёл вес на фабрике…
Тишина была насыщена стрекотанием кузнечиков и образами деятельных и добродетельных героев детских книг, которые когда-то дарили Пьеру. Повествование Пейерона напоминало ему рассказ о первых шагах банкира Лаффита и другие нравоучительные истории. Но умение подняться в верхи общества не было идеалом Пьера. И сейчас ему даже пришла мысль, что его симпатии, чисто платонические, на стороне деклассированных — тех, кто опускается, а не поднимается… Он сказал — просто для того чтобы сказать что-нибудь:
— А как подумаешь, странно получается… перемены эти в жизни… Одни поднимаются, другие идут книзу… И ведь это не так, как на лестнице, — люди не встречаются друг с другом…
— Виноват, что вы сказали?
— Да так, ничего. Я вот что думаю: уж очень мы просто представляем себе устройство общества, — будто оно состоит из отгороженных друг от друга отделений, наглухо отгороженных… И вдруг оказывается, что между ними происходит обмен: одни туда проникают, другие сюда… Нет настоящего разделения классов.
— Что ж, с одной стороны это верно, а с другой… Вы говорите так потому, что сами всегда принадлежали к одному и тому же классу… Заметьте, я никогда не был социалистом, даже в начале. Нет. Но ведь я всё-таки был рабочий. Я наслышался всякой лжи: и той, которой тешатся в низах, и той, которой прикрываются вверху. Разумеется, теперь я смотрю на всё по-другому. Обычно хозяевам чего не хватает? Они не понимают, что чувствуют и думают рабочие. А рабочие не понимают хозяев. И те и другие знают лишь одну сторону медали. Я сначала тоже был такой. Но затем получил возможность сравнить. И я многое понял. Я, конечно, переменился. Признаю, с этим не поспоришь. Потому и сколотил себе состояние. Вот посмотрите на ту гору. Отсюда кажется, что подъём совсем нетрудный, отлогий, тенистый — кругом деревья. А я был и на другом склоне — на том, который обращён к Вирье. Ну, там совсем другое дело: обрыв, крутизна, скалы… везде голый камень! Вот так и у меня было, скажу вам. Ну, а теперь я здесь.
Странное дело, Пьер, которому была совершенно безразлична участь рабочих Пейерона, почувствовал, что он на их стороне и против их хозяина. Кто он такой, этот Пейерон? Грабитель, разбойник с большой дороги. Вышел из грязи, а теперь разбогател, денег куры не клюют. В глубине души Пьер Меркадье был куда благосклоннее к людям, которые разоряются, чем к таким, как этот Пейерон. Он теперь буржуа, такой же буржуа, как и другие. Хуже, чем другие, — новоиспечённый богач. Ведь уже это стало избитой истиной, что самый худший буржуа — это разбогатевший рабочий. Несмотря на кажущееся, чисто внешнее, противоречие в таком суждении, Пьер готов был даже сказать, что самый худший буржуа — это рабочий. Ах, не такого мужа заслуживает Бланш, тонкая и прелестная женщина!
— …Вот это самое и случилось в семье моего тестя, мосье Меркадье. Такие люди до сих пор не знают, что земля кругла, хотя у нас без пяти минут двадцатый век. Таким семьям необходим приток свежей крови, а где же, по-вашему, они найдут свежую кровь? Да у себя на заводах, на фабриках. Среди таких вот парней, как я. Если у них есть голова на плечах, они высоко поднимутся. Они-то ведь знают предприятие снизу доверху. Сами понимаете! Надо вам сказать, что моего шурина не назовёшь никчёмным дураком. Если б только его воспитали как следует… А как же тут не свихнуться молодому человеку? Лёгкая жизнь, деньги, женщины. Большой соблазн. Нельзя сказать, чтоб он был отпетый кутила и бабник. Но у него сердце не лежало к работе, он бы с удовольствием послал всё к чёрту… А Лион такой город, что в нём надо иметь крепкую башку… Вы, конечно, скажете — это ведь не Париж… Однако парень-то покончил с собой… ему только что исполнилось двадцать шесть лет. И жалко его было, да и скандал большой получился… ещё и дама была замешана. Мать так и не оправилась после его смерти. Дела на фабрике пошли плохо, — хозяину было не до того. Меня тогда назначили старшим мастером, и я понял, что дело надо как следует взять в руки, а не то всё развалится…
