— Да что ты за тряпка такая, Полетта? Я тебя не понимаю. Решительно не понимаю… Решительно. Значит, ты ровно ничего не обдумала… Как же это? Муж тебе изменяет, а ты не знаешь, что ему сказать?.. Покойный твой отец… Ну, не о нём сейчас речь… Словом, раз получила мужа, береги его… Следи за ним. Прими меры, чтоб удержать его… Нет, это просто невероятно!.. Я готова думать, что ты сама виновата. Что посеяла, то и пожала. Я, кажется, начинаю понимать его, ведь он мужчина… Тьфу ты, пропасть! Моя дочь… Нет, это просто немыслимо, немыслимо…
Полетта плохо слушала этот поток слов. Она была поражена, она могла думать только об одном: её мать вдруг стала защищать Пьера. Какой ужас! И что это матери вздумалось задавать вопросы об её интимных отношениях с мужем?
— Это что же, твои монашки подогревают в тебе любопытство к таким делам?
Дерзкая девчонка! Раз она не умеет удержать при себе мужчину, то вполне естественно, что матери (а она, слава богу, как женщина была не чета Полетте) хотелось прийти ей на помощь, дать совет. Да ещё надо знать… Госпожа д’Амберьо взяла дочь за руку и стала что-то нашёптывать ей…
Вспыхнув от смущения, стыда и негодования, Полетта вырвалась и, уткнувшись лицом в подушку, расплакалась.
— Оставь меня, мама! Прошу тебя, уйди! Я тебя ненавижу, не могу больше выносить тебя! Как тебе не совестно! В твои годы! Оставь меня…
Вне себя от глупости дочери госпожа д’Амберьо, в венце из папильоток и со свечой в руке, проследовала к двери.
— Запомни, милочка, мои слова. Для твоей же пользы говорю… Не хочешь мне верить, тебе же плохо будет. А я пойду помолюсь за тебя! — И на пороге ещё раз обернулась. — Если не о себе, так хоть о детях подумай!
И она величественно удалилась. Свету в комнате убавилось, как в театре, когда со сцены уносят лампу, и сразу острее, напряжённее выступает вся грязная и трагическая сторона конфликта.
Полетта с яростью потёрла обручальное кольцо. Ей было страшно — страшно, что Пьер скоро вернётся.
Уже рассвет брезжил за окном, когда Пьер сдался…
Они сражались всю ночь. Как проклятые, шагали по комнате и всё говорили, говорили без конца; и если один, не сдержав обиды, переполнявшей сердце, возвышал голос, другой его останавливал: «Ш-ш!» — и жестом напоминал, что кругом тьма, дом полон сонного дыхания людей, готовых по-своему истолковать каждый крик, возглас и вздох, так странно сочетавшиеся с полной неподвижностью деревьев в саду и удивительной жарой, не спадавшей даже ночью.
Упрёки, оскорбления, слёзы…
Пьер сначала отказался от объяснений. Это ниже его достоинства. Потом пустился в объяснения. Спорил, себя не помня, спорил исступлённо, словно бился головой о стену. Спорил до потери дыхания, — вот-вот разорвётся сердце. Спорил, не думая ни о каком достоинстве, ни о рассудке, ни об унижении.
Где же Полетта нашла силу для нападения и преследования в этом поединке, как заставила она мужа всё опровергать, отрицать свою вину, клясться, бешено протестовать? Ничего её не трогало, ничто не удовлетворяло, ничто не утоляло её гнева. Она нарочно терзала себя, чтобы всё стало ещё хуже, ещё больнее, нестерпимее, ещё горше и жгло бы сердце адским огнём.
Напрасно Пьер бил себя в грудь и клялся, что всё это неправда, требовал точных фактов, отрицал с отчаянной смелостью, точно бросался в холодную воду, напрасно отбивался и без конца повторял единственно убедительный для него самого довод: «Да ведь я говорю тебе, что это ложь, что она мне вовсе не любовница», — довод, который Полетта отбрасывала, как насмешку. Напрасно он делал всё, чего она хотела, грозил, молил, покорно бросался в хитро расставленную ловушку: «Ну, допустим даже, что это было» — и снова начинал отрицать, закипал злобой, один раз чуть её не прибил, и нёс, точно в бреду, всякий сумасшедший вздор, и садился на постель, колотил кулаками в подушку, и снова принимался шагать по комнате, — ничего, ничего не помогало.
Когда Полетта заплакала в первый раз, он посмотрел на неё с ненавистью и подумал, что слезами его не возьмёшь. Пусть себе ревёт. Пусть в обморок падает, если угодно. Мокрые глаза, разорванный носовой платочек — несложные средства. Ладно, ладно… Но оказалось, что это просто нестерпимо. И он не вытерпел.
— Полетта!
Полетта, рыдающая Полетта… — это непостижимо. Пусть он её ненавидел, всё же это была Полетта, которую он прежде так любил, его девочка, его счастье…
— Ну не плачь, прошу тебя, не плачь, успокойся. — Он обнимал её, убаюкивал. Она с яростью его отталкивала.
Эта маленькая классическая сценка повторилась за ночь раз десять. И каждый раз он ослабевал. Нет сил это терпеть. Ужаснейшая глупость. Хоть плачь! Мужчины — существа слабые и сентиментальные.
