Относительно самой сути дела он держался стойко. Довольно вам сочинять какие-то нелепые басни. Мадам Пейерон для меня пустое место, ни капельки меня не интересует… Можете верить или не верить — дело ваше, от этого ровно ничего не изменится… Да в конце концов разве твоя мамаша дала тебе какое-нибудь доказательство, что-то определённое, хотя бы мелочь? Ведь нет? Значит, она просто сумасшедшая старуха. Ну, хорошо, хорошо, — не сумасшедшая, беру свои слова обратно, — говорю без всяких эпитетов: твоя мама, — слышишь, без эпитетов говорю! — твоя мама, сама понимаешь, вывела меня из себя своими… этими самыми…
Полетта придумала особую систему наказания, и попробуй сверни её с этой дорожки! Раз эта особа ровно ничего не значит для Пьера, всё очень просто: надо прекратить всякие встречи с нею. И всё уладится… Можно кланяться ей издали, поскольку она дядина квартирантка… Лёгкий поклон, и довольно… Обещай, обещай, иначе я тебе не поверю. Больше не могу верить…
— Полно тебе, Полетта! Что за безумие! Да и разве это возможно? Ведь мы живём с людьми в одном доме, постоянно придётся сталкиваться с ними. И как им объяснить? Кроме того, это невозможно из-за дяди, просто неприлично. И ведь я же говорю, что ровно ничего не было…
Но Полетта ухватилась за свою выдумку. Её не переубедишь. Не помогли ни логика, ни примеры нелепого положения, в котором они все окажутся. В ответ на отказ мужа опять полились слёзы, пошли всяческие обвинения, жалкие слова о детях, об испорченной жизни, о погубленной молодости… Всё начиналось сначала. Оба заблудились в дремучем лесу, куда завели их горькие обиды, годы взаимного непонимания, ссоры… Полетта рыдала, и из этого моря слёз, словно островки в океане, выступало множество задних мыслей. Сразу почувствовалось, какая глубокая и холодная ненависть потихоньку, день за днём, созревала в них.
И Пьер и Полетта с ужасом увидели, как далеко зашла болезнь, о которой они и не ведали, сколько накопилось у них взаимных счетов, какая набралась уйма оскорбительных мелочей, безотчётно запоминавшихся той и другой стороною, какой беспросветной тоской полна была их супружеская жизнь под покровом вежливости и привычки. На мгновенье они останавливались, как два борца на арене при звуке гонга, и оба тяжело дышали, вздрагивая от ударов, которые они нанесли друг другу, не помня себя от боли и муки.
Но Полетта, терзавшаяся страхом в те часы, когда она ждала объяснения с ненавистным ей мужем, теперь даже не нуждалась в передышке, ей теперь нужно было только одно: как можно сильнее изломать жизнь и душу своего противника, своего врага, которого уже одолевала усталость в эти медленно скользившие, бесконечные, липкие часы. Ей нужна была победа, хотя бы самая нелепая.
Не только над матерью, но и над мужем.
И вот она выставила своё требование, пусть оно совсем испортит их последние дни в Сентвиле, но зато каждая минута их пребывания там будет отмечена печатью её торжества. «Я тебе уже говорил, Полетта, что я не согласен». — «Согласен или не согласен, а если эта женщина не любовница тебе…» — «Я же тебе говорил, что она мне не любовница…» — «А где доказательства, что она не любовница твоя?» — «А где доказательства, что она моя любовница?» — «Докажи, что она не любовница!» — «О, до чего это мне осточертело!» — «Я не уступлю, не уступлю».
Когда занялась заря, он уступил.
Паскаль бежал стремглав позади замка, и вдруг раздался голосок Ивонны:
— Паскаль!
Он остановился в нерешительности. Ведь он дал слово. Он дал слово не разговаривать больше с Пейеронами. Но про Ивонну и речи не было… Он повернул назад, удостоверился, что мамы нет у окна, и по-воровски прокрался вдоль замшелой каменной балюстрады.
— Почему ты больше не хочешь с нами играть? — сразу же спросила Ивонна.
Понизив голос, Паскаль ответил:
— Пойдём, я тебе объясню… Нет, на сеновал не надо…
Он повёл её в парк, дальше того места, где был родник, — туда, где месяц тому назад, в первый день своего приезда в Сентвиль, он ножом вырезал на дереве слово. Уголок был тенистый, чуть сыроватый, очень уютный, только цветов теперь в нём стало меньше.
Бывают такие обстоятельства, что, кажется, объяснить их очень легко. А попробуй, подбери слова… В особенности если не хочешь подводить отца… Паскаль довольно смутно представлял себе, что же, собственно, произошло. Впрочем, он и боялся слишком ясно представить это себе. Стыдливость положила предел любопытству. Он знал, что папа и мама поссорились, но как сказать об этом Ивонне? А без этой существенной подробности история получилась весьма запутанной.
— Тебя не поймёшь, Паскаль. Ты теперь сам стал вроде уах-уах… Ну, какие там у тебя тайны?
Ивонна, конечно, пообещала выполнить все его требования. Держать язык за зубами. Но даже и после этого он от страха и смущения обливался потом. Из его намёков выходило, что семейство Меркадье по неизвестной причине поссорилось с Пейеронами.
— А мадам Пейерон говорит, что она ничего тут не может понять.
— Ах, оставь, пожалуйста! Не хватает ещё, чтобы ты сплетничать начала.
