Марат повертел в руках чёрную «мыльницу» примитивного фотоаппарата, туго соображая, где и как должна отодвигаться шторка с объектива.
– А где здесь открывается… шоб сфотать? – спросил он.
Девчонки презрительно фыркнули, отобрали фотоаппарат и ушли, виляя тощими задницами.
Марат беспомощно потянулся им во след с кофром профессиональной аппаратуры в протянутой руке.
– Э-э-э… – заело у него. – Дев-вушки! Давайте я на свой сфотаю!
– Да па-а-ашёл ты, фофан-неумеха! – ответили озорные девчонки через плечо, задорно расхохотались собственной остроте и пошкандыбали с вывертом чудесных ножек по Невскому проспекту. С боков к ним пристроились двое юношей в светлых, летних плащах. Слетелись стервятники на лёгкую добычу.
«Умытый», сникший Марат побрёл дальше, но уже совершенно с другим настроением, обломанным как рога старого ветвистого оленя. Настоящая, ст
З А Л Ё Т Н Ы Е
К позднему вечеру музейный, выставочный, промышленный Петербурги утихомирились. Небо очистилось до пронзительной синевы. Толпы приезжего молодняка бродили по центральным улицам, набережным и площадям, как в праздники.
За такими «белыми» ночами и приезжали в Питер выпускники школ из ближних и дальних областей России. Дети ехали за незабываемыми мгновениями быстролетной юности, за вымученными поцелуями одноклассниц. Поцелуй с девчонкой, даже давным-давно знакомой, на берегах романтичной Невы перед разведёнными мостами приобретал иное качество новизны и неповторимости, откладывался в памяти на всю дальнейшую жизнь, быть может, весьма скудную на эмоции и воспоминания. Этот затаённый уголочек памяти не разрушался с годами до самой старости, оставался, как тёплые воспоминания о юношеской пылкой влюблённости, о детской чувственности и обострённости перед неизведанной тайной первого слияния полов. Такие жгучие поцелуи, прогулки для двух юных душ и тел в поэтических «белых» ночах это ведь нечто большее, чем нервные объятья грязных, вонючих подъездов родных провинциальных городков и посёлков. Романтика юности надолго подпитывалась аурой древней культуры Города.
Успокаивающе журчали воды Фонтанки о гранитные берега. Шелестела листва за чёрной оградой Летнего сада. Призрачные видения белых античных богов и богинь склонились над аллеями. Крылья Дворцового моста, двумя чёрными ладонями воздетые к небу, замерли в ночной молитве. Вползали в Неву гигантские баржи, сухогрузы, буксиры. Медленно и беззвучно, чтобы не нарушать покой вечного города. Великой северной столицы… с невыразительной областной судьбой.
На выгнутую спину каменного мостика Лебяжьей канавки стремительно взлетел серебристый «мустанг» с чёрными, бумажными, транзитными номерами на лобовом стекле. Следом выпрыгнул чёрная, лоснящаяся туша джипа. С диким рёвом обе машины пронеслись по набережной. Вновь остался слышен лишь сонный плеск волн в Неве и неторопливый шёпот листвы деревьев.
Р Е С Т А В Р А Т О Р – О Д И Н
Ранним-ранним утром, когда в переулках и улицах близ Сенной площади ещё и дворников с голодными бомжами не встретишь, у водосточной трубы на углу Гражданской и Гривцова на коленках ползал не вполне трезвый Марат, на мраморной доске замазывал пальцем белой краской фломастерные ругательства приезжих. Фотограф в одиночестве реставрировал любимый город. Мрамор приобретал первозданный вид. Проступила надпись «Вышина воды 7 ноября 1824 года», оттёртая от грязи и пыли.
Марат привстал, примерился. Выходило, что Нева заливала кварталы Санкт-Петербурга по грудь, это при том, что сегодня вода стояла ниже мостовых метра на два. Сколько живёшь в этом чудесном городе, столько приятно удивляешься и восхищаешься Северной Венецией.
Он приехал в Ленинград на учёбу. Временно. Остался после женитьбы надолго.
В беспечной юности Марат не обращал внимания на столь поэтическое сравнение Питера с Венецией. При всём трагизме наводнения 1824 года люди плавали по улицам на лодках мимо окон домов, выплывали на площади… Красиво и ужасно, как представишь себе это великолепное безумство природы.
Реставратор отвлёкся на испачканную белой краской тыльную сторону ладони, долго рассматривал её, как чужую. Выдавил на ладонь темперу из тюбика. Размазал по руке до локтя. Задумчиво присматривался, причудливо выгибая кисть, любовался пластикой пятипалого биомеханизма, восхищался совершенством, которое выявило белое, будто бы скульптурное, перевоплощение. Невольно увидел циферблат наручных часов, где стрелки подбирались к пяти, ругнулся, ринулся к стоянке такси, не забыв, однако, прихватить кофр с аппаратурой.
В подземный переход метро «Сенная площадь» задумчивый Марат спускался медленно, вдохновлённый некой новой творческой идеей, продолжая вертеть перед лицом выбеленной рукой.
С О Г Л Я Д А Т А И
