Пастуший календарь полностью

Титир. Полагаю, наш Пиит глаголет о Чосере, коего не престанут восхвалять за сладостные повествования, пока имя Чосера памятно, а имя Поэзии почтенно.

Стоял, шумел в долине искони // Маститый Дуб... Повесть о Дубе и Вересковом Кусте якобы сочинена Чосером, но явно принадлежит не ему, а скорее подобна басням Езоповым. Она изобилует и блещет описаниями превосходнейшими, являя некий Образ либо Hypotyposis надменного юнца.

-Досель стоишь, колода из колод?.. Речь сия исполнена презрения и великой спеси.

— Властитель, повелитель мой и бог!... Пресмиренное обращение, коим льстиво украшает лицемерные речи свои всяк Честолюбец.

...Немало тяжких ран: сиречь, разрубов.

Святой кропили водой... Случалось, что папские священники благословляли древеса и кропили их святой водой, дабы отвратить пагубу — столь несмысленны были тогдашние времена. Как молвит наш Поэт, «обряд не отвратил беды» и к оному древнему Дубу пришла погибель.

Борей: северный ветр, иже несет наихудшую непогоду.

Презревший Старика... Тэно вознамерился (по всей видимости) подобрать краесогласие и стих сей с предшествующим сопрячь, но Кадди ловко прерывает речи старика, будучи дальнейшему рассказу внимать не охоч.

Девиз, Тэно изрекаемый, нравоучительно завершает поведанную им повесть, а именно: Всевышний Бог, Сам ветхий деньми, присносущий, прежде всех веков пребывавший, возлюбленных чад Божьих уподобляет Себе, долготою дней исполняет и благословляет их. Зане благодать долголетия не всякому ниспосылается, но лишь тому, кого Создатель отметит; а ежели даже многие злодеи доживают до возраста преклонного, и многие безвинные старятся во злосчастии да рабстве, то нисколь не меркнет и не умаляется от сего благо, долголетием нарицаемое, поелику лишь затем оным помянутым злодеям прибавляются годы, чтоб возмогли они покаяться пред кончиной и возвратиться в лоно Божье. Так назидает и наставляет старец легкомысленного лоботряса, презирающего убеленную сединами главу.

Кадди же ответствует поговоркой язвительной и едкой, дряхлый век людской хулящей огульно. Полагали древле, и ныне кое-кто по-прежнему полагает, будто люди седовласые или начисто не страшатся Бога, или страшатся Его менее, чем люди помоложе. Зане, закаленные долгим опытом и заматеревшие в нем, изведавшие множество пращей и стрел отмщения, не трепещут боле старцы ни пред бурями Судьбы, не пред гневом богов, ни пред яростью ближних, будучи либо мудростью накопленной и вызревшей вооружены супротив любых невзгод и бедствий, либо долги — ми злополучиями укреплены супротив любых и всяких новых злосчастий. Люди сии подобны той Обезьяне, о коей басня Езопова повествует: впервые повстречавши Льва, обмерла она и ужаснулась, глядя на суровый и свирепый львиный лик; а после попривыкла к оной страховидности и прежнюю опаску настоль утратила, что запросто шутила с царем зверей да знай подтрунивала над ним. Долгий опыт порождает кое в ком самоуверенность. Вольно Эразму, великому клирику и доброму старому наставнику, благодушно и благосклонно толковать в своих Adagia пословицу Nemo Senex metuit lauem к собственной выгоде, уверяя, будто сие значит, что старые люди не вовсе чужды страху Божьему, а лишь далеки от суеверия и от языческого почитания идолов, Зевесу подобных. Велика ученость Эразмова, да все же против правды не хаживать стать: и впрямь, старые головы куда более склонны к безрассудству и безумствам, нежели младые.

Сия Эклога обнаруживает некое сходство с Феокритовой, где юный пастух повествует собрату своему старшему о том, как метал стрелы в крылатое дитя, восседавшее на древе, и слышит в ответ: берегись, как бы не вышло тебе из того беды.

И ласточки снуют опять... Оные пернатые считаются вестниками, или точнее, гонцами весны.

Флора: богиня цветов, а на деле (согласно Тациту) пресловутая блудница, иже, телесами своими торгуя, стяжала богатства несметные, а после народ Римский содеяла своим наследником; Римляне же, памятуя о столь великом благодеянии, учредили в память оной распутницы ежегодное празднество и стали ее нарицать не истинным именем, и не Андроникой (ибо мыслят некоторые, что звалась она так), но Флорой; и чтили ее богиней всех цветов на свете, и всякий год приносили ей торжественно жертвы.

Проснется Майя — и готов // Ей праздничный шалаш: сиречь, поле, усыпанное цветами, а еще скорее, Майский Куст. Майей зовется богиня, матерь Гермесова, и месяц Май именуется, по утверждению Макробия, в ее честь.

Летиция: имя некой младой сельчанки.