После этого разговора на другой день перед всенощной Батюшка велел собраться всем, встал на солее у решетки и, благословляя каждого в отдельности, делил певчих: кого на правый хор, кого на левый. Стояли около него и о. Сергий с Александром Никитичем. У многих проявлялось смирение: недостойны правого клироса. Батюшка не нарушал свободной воли: не хочешь на правый, иди на левый, а другие прямо повиновались. И оказалось, что ко мне на правый клирос попали все старушки и мало певчих. Я снова в скорби и слезах: «С кем мне петь–то, Батюшка!» — «А ты не скорби: как запоешь, они с левого–то все к тебе прибегут, а кого тебе нужно, я пошлю». Так образовалось у нас два хора. Неведомыми судьбами Господь готовил меня с юных лет на служение Ему, Матери Божией и святителю Николаю в помощь Батюшке. С юных лет маленькая я девочка, еще в городской школе в 1907 г. в присутствии всех классов, выделенная впереди перед образами, давала тон. Вначале скажу: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» — и запеваю: «Царю Небесный». Пишу и плачу, как трогательны неисповедимы пути Божии. Между прочим у нас в хоре были канонархи–уставщики. Одна старушка Мария Николаевна [191], духовная дочь владыки Арсения (инокиня Марфа), а другая, которая слыла как «Курсовая» Мария Степановна [192], и стало быть нас два регента, Маруся Семенова [193] и я, грешная, Мария (Манюшка) Тимофеева. Помимо клиросного послушания у меня еще было послушание в просфорне. Два раза в неделю пекли просфоры. Батюшка звал меня главным пекарем, так как я пекла служебные просфоры, и они очень хорошо у меня выходили.
Хор был еще несовершенный и управлять таким хором (около 90 человек) мне, молоденькой, было очень трудно (45 человек на одном клиросе и 45 на другом), ведь приходилось иногда петь вкупе, например, «Хвалите имя Господне» и догматики, великое славословие. Конечно если бы не такая любовь Батюшки и не его святые молитвы, я не смогла бы всего этого выдержать. По немощи и молодости капризов было очень много, а самое главное, заставить всех слушаться, старших себя, подчиняться мне как регенту очень было трудно! Конечно, Батюшке приходилось очень со мной нянчиться и духовно воспитывать. Ведь зачастую, когда я приходила к нему вся в слезах и говорила: «Меня никто не слушается, я уйду и буду петь в большом хоре, я не хочу никаким быть регентом», — Батюшка утешал, Батюшка учил терпению, учил молитве, Батюшка оставлял народ, закрывал дверь и говорил: «Ведь ты моя дочка, Господь мне дал тебя и, если любишь меня, помоги мне и никуда не уходи от меня, — погибнешь».
Помнится мне такой случай из собрания, которые были по понедельникам в его квартире. Нас было еще не так много, ну человек сто. Беседуя с нами, он как–то сказал: «Дайте мне стакан воды». Подали. Приняв стакан, он спрашивал нас: «Вы видите ли что–нибудь в стакане?» Отвечаем: «Нет, ничего не видим, чистая вода». Тогда он бросив туда какую–то соринку. «А теперь видите?» — «Видим, маленькая соринка плавает». — «Так вот Господь открыл мне ваши души, всякую соринку, всякий изгиб души известен мне». Батюшка почему–то очень жалел, когда мы, курсовые, пропускали богослужение. Говорил: «Практика больше даст, чем теория». Я была согласна с ним. Конечно, и курсы были нужны, но они отнимали время.
У Батюшки был дар слез, любви и утешения, и я плакала постоянно с Батюшкой. И вот он однажды говорит в собрании при всех: «Манюшка, ты вся в меня. Передо мною воск — что угодно, то и вылей, — и, обнимая своими руками мою голову, говорит. — Я и сам–то до нее боюсь дотронуться, того и гляди развалится. Вот несут младенца в передней, и вдруг с полки падает галошек и прямо на темя младенцу — и он умирает. Вот какая осторожность и внимание должны быть у духовника и у всех нас, а вы у меня все младенцы».
Батюшка нас очень часто причащал. Он говорил: «Душа только тогда и живет, когда очищает свою совесть, а очищая совесть, примиряется с Богом и соединяется со Христом. И как я могу отказать приходящему ко мне? «Грядущего ко мне не изжену вон», а как же я смею отказать приходящему ко мне и в двунадесятый час?» А поэтому Батюшка и во время «Отче наш» выходил и исповедывал приходящего к нему. «Вы мои дети, и за вас я отвечаю Богу, а поэтому идите ко мне, идите, пока жив отец Алексей. Идите, не ленитесь, не будьте нерадивы, а я вам открываю двери Царства Небесного».
Московское духовенство осуждало Батюшку, мне это пришлось слышать самой. «Ну что это о. Алексей причащает своих духовных детей каждый день, точно ложку щей дает и из себя строит какого–то святошу. Запоют «Поклонимся Отцу», он и в землю бухается — грязь ни грязь, правило ни правило, правил для него не существует».
Разговор этот был за столом, они не знали, что я духовная дочь Батюшки. Больно было слушать, но я молчала.