Меня Батюшка особенно привлекал ко Св. Причастию. Если не иду, от исповедного столика пальчиком позовет и все: «Манюшка, беги скорее, Батюшка зовет». Бывало скажешь: «Батюшка, я не готова, я боюсь». — «А я тебе разрешаю, не бойся, пусть окаяшка боится (он так звал лукавого), а ты не бойся, у тебя есть Батюшка». «Вы у меня от кого страдаете? От яшки и окаяшки», — бывало скажет Батюшка.
Батюшка причащал не всех подряд, но вызывал из народа. Иногда стоишь на клиросе расстроенная чем–нибудь или найдет самолюбие и каприз, и сама себе говоришь: «Не пойду сегодня причащаться», — и вдруг Батюшка громко назовет твое имя и до тех пор (зовет), пока не подойдешь. «Батюшка, я боюсь, — говорю у Чаши, — я не могу», — а он твердит свое: «Причащается раба Божия девица Мария… Ну–ну, — ласково проговорит как дитяти, — открой ротик–то», — и реки слез сразу у тебя польются. Так Батюшка старался изо всех сил соединять нас часто со Христом, т. к. видел борющего нас. Он никогда не давал нам поссориться друг с другом, всегда видел окаяшку, приступающего к нам, и предварял его своею прозорливостью: сейчас же заставлял нас поцеловаться. «Батюшка, а мы не ссоримся», — скажем ему. — «А окаяшка–то торопился вас поссорить».
Батюшка очень любил молиться за покойничков, вся его жизнь была молитва за них. Как только дойдет до ектении заупокойной, то кончено: мы певчие все перепоем, перечитаем и заснем. Это еще пройдет целая Литургия.
Перед своей кончиной Батюшка мне говорит: «Манюшка, молись за покойничков. Как ты предстанешь пред Богом, а они все за тебя, и ты спасешься. Молись за меня, а я за тебя. А любовь и по смерти не умирает. И если я буду иметь дерзновение пред Богом, за всех буду молить Бога, чтобы вы все там со мной были».
Литургию Батюшка служил особенно. Он был в великом подъеме духа, то он в изнеможении, то он вдруг в величии духа! Батюшка особенно переживал Литургию. В великие моменты он постоянно изнемогал от слез. И мы все певчие плачем и слезит народ. Он не мог без особенного чувства любви и благодарности произносить «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Он рыдал в изнеможении. И после этих слов он в великом чувстве произносил: «Изрядно о Пресвятей, Пречистей, Преблагословенней, славней Владычице…» Я, грешная, зачастую и тона не могла дать, рыдала вместе с Батюшкой. Неоднократно мне приходилось видеть его особенно светлым и даже, посмею сказать не в похвалу себе, но к славе его, стоящим на воздухе, из глаз сыпались искры, точно бриллианты, и страшно было смотреть на него. Когда мне пришлось ему об этом сказать, то он мне на это ответил: «Манюшка, никому не сказывай до смерти моей. Тебе дано видеть меня грешного по Божию милосердию в духе. Помни: это только любовь и милосердие ко мне грешному». — «Батюшка, а я боюсь тогда к вам подходить, страшно!» — «Не бойся, помни, что я твой отец и беги ко мне. Знаешь мой адрес?» — и при этом засмеется.
Вся жизнь моя от юности была полна желанием уйти в монастырь. «А как же ты меня оставишь? Надюшка, Танюшка, Зинка — все захотят в монастырь, а я–то с кем же останусь? Нет, Манюшка, никуда я тебя от себя не отпущу. Ведь ты мой псаломщик, ты моя правая рука, ты мое зрение, ты мой слух, ты мое сердце. И разлука с тобой останется темным пятном в моем сердце, — приголубливал Батюшка. — Монастырей скоро не будет, и ты не сможешь понести те скорби, которые постигнут монастыри, а мне тебя жалко. У нас в миру свой монастырь. Сделай себе околицу и спасайся, а я тебе помогу. Хочешь монастырского пострига? В свое время получишь, и схиму дам тебе».
Батюшка, живя в миру, сам был настоящим монахом по духу, т. к. в письме к владыке Арсению Чудовскому (Серпуховскому) он писал (а уже Чудова монастыря не было): «Ваше Преосвященство, мне очень бы хотелось закончить последние дни в Чудовом монастыре», — так читал эту выдержку из письма преосв. Арсений нашему о. Сергию, когда я два месяца гостила у владыки в Шарапове (Шарапова Охота). Владыка спросил о. Сергия: «О чем Батюшка хотел здесь сказать, т. к. Чудова монастыря уже нет?» О. Сергий молчал. (Владыка так же, как Батюшка, нас всех с матушкой игуменией Фамарью [194] и другими сестрами каждый день причащал).
Батюшка очень берег мою душу. Периодически о. Сергий устраивал паломничества в Николо–Угрешу [195] со всеми, но на все мои просьбы и слезы Батюшка никуда меня от себя не отпускал. Бывало приголубит, утешит и скажет: «Ну и пусть они едут с о. Сергием, а ты со мной. А то как же я один–то без тебя останусь, скучать буду. Мы с тобой поедем в другое место: в Оптину, в скит к владыке Арсению, в Саров». Я и успокоюсь.
Раз как–то отпускал меня Батюшка в скит к матушке Фамари [196] Я там пожила у матушки Серафимы месяца два, а когда вернулась. Батюшка спросил у меня о моем впечатлении и о игумении Фамари. Матушка игумения ко мне очень благоволила и хотела совсем оставить на жительство в скиту, но Батюшка не благословил и сказал: «Скита скоро не будет, и я тебя никому не отдам».