– Я скажу, что в этом тексте видна крупная, я бы даже сказал – вопиющая несуразность.
– Несуразность? – обиженно переспросил Попф, который был все же достаточно высокого мнения о своем произведении. – А поконкретней?
– Можно и поконкретней, – согласился Падреле и снова бросил быстрый взгляд на Беренику. – Меня поражает назначенная вами плата.
– Это почти себестоимость, – возразил Попф, оправдываясь. – Вы не имеете представления, какую уйму денег я ухлопал в мой Эликсир. Не могу я брать меньше полкентавра…
– Извините меня, доктор, – снисходительно усмехнулся Падреле-младший, – прошу прощения, но в вас нет и грана делового человека. Кто вас заставляет брать меньше полкентавра? Берите больше! Берите… – Тут он в третий раз кинул взгляд на Беренику, все еще продолжавшую держать под руку своего мужа, но смотревшую с огромным уважением на него, на Падреле… – берите лучше за свой Эликсир
– То есть вы предлагаете мне… – начал, стараясь сохранить самообладание, доктор Попф.
– …Пять миллионов только за то, что вы продадите патент Эликсира нашей фирме, – подхватил его слова Аврелий Падреле, сам восхищенный своим предложением.
Это была первая в его жизни коммерческая сделка, которую собирался предпринять младший представитель знаменитого банкирского дома, и он был в восторге, предвкушая одобрение, которое по этому случаю выразит глава фирмы.
– Вашей фирме? – машинально переспросил Попф.
– Нашей, дорогой доктор, нашей с вами совместной фирме! – поправил его Падреле, самодовольно потирая большие и очень гладкие руки. – Я предлагаю вам (и уверен, что мой брат поддержит меня) пять миллионов чистоганом только за то, чтобы патент вашего эликсира остался в собственности вновь организуемой фирмы «Братья Падреле и Попф. Скотобойные, кожевенные и суконные предприятия». «Братья Падреле и Попф»! Черт возьми, это звучит! – Он возбужденно вскочил на ноги. – С вашим эликсиром наша фирма станет повелительницей скотоводства, мясной, консервной, молочной, шерстяной и массы других отраслей промышленности и торговли! Не беспокойтесь: я имел в вашем доме достаточно досуга, чтобы обдумать свое предложение со всех сторон. Я, быть может, не такой мастак по части наук и изящных искусств, но прошу вас помнить, что у меня неплохая наследственность. Мой прапрадед начал свою деловую карьеру продавцом в провинциальной табачной лавочке. Черт возьми, у меня неплохо стала варить голова! Сначала мы затопим рынок дешевым молоком, дешевыми консервами, почти бесплатной кожей, шерстью. Мы пустим в трубу всех молочных, мясных и всяких других королей. А потом, когда мы их окончательно уложим на обе лопатки, мы будем диктовать рынку те цены, которые сочтем нужными. И лишь на рынок осмелится выползти какой-нибудь конкурент, мы снова пускаем в ход ваш эликсир и снова остаемся единственными владыками рынка, самодержавными королями, императорами, богами мяса и молока, шерсти и кожи. У вас не кружится голова, доктор?
Голова закружилась у Береники. Она побледнела, выпустила руку мужа, присела на краешек дивана и с каким-то испуганным выражением впилась глазами в лицо доктора Попфа, который со странным безразличием выслушал подробный план ограбления страны при помощи его изобретения.
– Вы строите себе собственный институт! – гремел между тем Падреле, патетически потрясая руками. – Богатейший институт! К вашим услугам самые блестящие научные сотрудники, виднейшие ученые Аржантейи и всего мира!.. Вас избирают почетным членом всех научных обществ и университетов Аржантейи. Это я уже беру на себя.
– Полагаю, что меня изберут и без вашей помощи, – самолюбиво перебил его Попф.
– Не будьте ребенком! – закричал Падреле. – Вы отлично знаете, что это не так. Я хотел бы посмотреть, как трижды гениальный распрофессор получит в Аржантейе ученую степень или что-нибудь в этом роде, если этого не захотят Падреле, или Хуан Пизарро, или Дешапо, или Крюгер, или Макмагон, или Диего Альварес ди Ривера!
Он выкрикнул фамилии членов знаменитой «шестерки» с тем горделиво-наглым пафосом, с которым шаман выкрикивает перед трепещущей толпой страшные и ослепляющие имена всесильных богов.
Конечно, доктор Стифен Попф не был настолько юн и неопытен, чтобы не знать, какое огромное влияние имеют члены «шестерки» на всю, в том числе и научную, жизнь Аржантейи. Но он был со студенческих лет воспитан в убеждении, что об этом не полагается говорить открыто, особенно если говорящий сам относится к правящей верхушке страны. В этом было что-то глубоко унизительное, такое постыдное, от чего впечатлительному Попфу иногда не хотелось жить.
– Эти джентльмены крупные научные авторитеты? – спросил он, наливаясь холодной яростью и старательно отводя свой взгляд от взбешенной Береники.
О, как она презирала его в эти минуты, как она ненавидела его за то, что он уводил разговор в сторону от дела, от предлагаемого Аврелием Падреле богатства!
