Он проводил ее до рабочего стола в справочном отделе библиотеки и пошел прочь, когда она начала болтать со своей помощницей, Мэри Золтан, женщиной с личиком крота. Мэри была на десять лет младше Клары, но выглядела старше. Когда Клара увидела, что он уходит, то побежала за ним, догнала его у дверей, прикоснулась к плечу и страстно прошептала, что он был прекрасен, что это было прекрасно, и жаль, что больше между ними ничего не будет.
Мэри Золтан смотрела на них. В кротовьих глазах никакой теплоты.
Клара стиснула его плечо.
— О'кей?
— О'кей.
Он высвободился и вышел из библиотеки. Слишком взволнован, чтобы сосредоточиться на диссертации, или на расследовании событий 28 июня, или на чем бы то ни было. Вышел на воздух, ощущая пульсацию в паху. Запах Клары прилип к коже, к горлу, к носовым пазухам. Он остановился в туалете в соседнем здании и вымыл лицо. Не помогло. Он пропах Кларой и собственным семенем.
Нет, сейчас он никак не может ехать к Петре.
Во всяком случае, ему нечего ей предложить.
Отчего он чувствует себя так, словно изменил ей?
Он пошел назад, к Фигероа, сел на 81-й автобус в сторону холмов, вскочил в автобус № 2 на перекрестке Цезаря Чавеса и Бродвея, проехал станцию Сансет — Вилкокс, в Ла Бреа вышел и пешком одолел расстояние до бульвара Пико. Там пересел на «голубую линию» наземной рельсовой дороги из Санта-Моники к пляжу.
Было почти шесть часов, когда он подошел к пирсу. Купил поджаренный кукурузный початок, чипсы и еще одну бутылку колы. Прошелся, посмотрел на стоявших с удочкой японских старичков. Просто бродил. Его студенческая одежда и кейс привлекали внимание туристов, подростков и торговцев.
Может, дело не только в одежде, и они заметили что-то еще?
Человек не такой, как все, никогда не станет своим. Если бы только они знали, что болтается у него на дне кейса.
Сойдя с пирса, пошел по берегу. Под носки набился песок, он шел, не обращая внимания, потом закатал штаны, снял носки пошел босиком по холодной воде.
Постоял, пока ноги не занемели, ни о чем не думал.
Это было замечательно.
Вернулся мыслями к 28 июня.
«Петра думает, что я прав, но ведь я могу и ошибаться. Как бы хорошо на этот раз ошибиться».
Снова вышел на песок, надел носки и туфли прямо на мокрые ноги.
Домой вернулся почти в десять вечера, и мама нервничала, потому что он опоздал к свежеприготовленному ужину. В супе альбондигас вволю было и фрикаделек, и приправ, а еще мама натушила большую кастрюлю черных бобов с соленой свининой. Мама хлопотала вокруг него, считала каждую отправленную в рот ложку, и он съел столько, сколько мог вместить желудок. Когда показалось, что живот вот-вот лопнет, Айзек утер подбородок, сказал, что все было невероятно вкусно, поцеловал ее в щеку и пошел к себе в комнату.
Исайя уже спал на верхней койке. Он лежал на спине и ритмично храпел. Левой рукой прикрывал глаза. За прошедший год Исайю, ученика кровельщика, перебрасывали с одной строительной площадки на другую. Получал он за свою работу чуть больше минимальной зарплаты и за это время успел пропахнуть смолой. Айзек вроде бы привык к этому, но сегодня ему показалось, что маленькая комната пахла, словно только что заасфальтированная улица.
Старший брат фыркнул, повернулся и снова занял исходное положение. Ему надо было вставать в пять утра, чтобы вовремя оказаться на месте, мимо которого проезжал прораб, подбирая строительных рабочих.
Айзек снял туфли и тихо поставил их на пол. Койка младшего брата, Джоэла, пустовала. Она была застелена еще с утра. Он работал служащим на Альварадо, а вечером учился в колледже. Джоэл являлся домой поздно, без всяких объяснений. Если бы так поступали его старшие братья, родители устроили бы страшный скандал. Но красавцу Джоэлу, с улыбкой Тома Круза, дозволялось все.
Исайя снова зашевелился. Что-то пробормотал во сне. Замолчал. Айзек осторожно разделся, повесил одежду на спинку стула и улегся на нижнюю кровать.
Верхняя койка заскрипела.
— Это ты, братишка?
— Я.
— Где ты был? Мама вся извелась.
— Работал. Исайя рассмеялся.
— Что смешного? — спросил Айзек.
— Я чую все даже отсюда.
— О чем ты болтаешь?
— От тебя несет, как от грязного факера. Да, братишка. Именно так.
На следующий день он вернулся в библиотеку, приготовившись спокойно взглянуть в глаза Клары. «Мы ведь взрослые люди». Ее за столом не было.
— Заболела, — сказала Мэри Золтан.
— Надеюсь, ничего серьезного?
— Она позвонила утром, и, судя по голосу, ей было плохо.
— Простуда? — спросил Айзек.
— Нет, больше похоже на…
Мэри уставилась на него, и Айзек почувствовал, что его лицо загорелось.
Он долго стоял под душем, но если сонный Исайя почувствовал это…
— Ну да ладно, — сказала Мэри. — Может, я могу вам чем-то помочь?
— Нет, спасибо.
Она самодовольно улыбнулась.
Больна. Больше, чем простуда.
Женщина в отчаянии, и виноват в этом он.
И так на душе погано, а тут еще грядет 28 июня.
Пока шел к своему столу, из сознания сыпались ночные кошмары, словно жетоны из игрового автомата.
Клара, осознав, что была просто сексуально использована юным наглецом, оказалась на дне глубокой, мрачной депрессии.
