Провозглашение старшего её сына Алексея наследником престола тоже не радовало её: глядя на его худобу, на его матовое лицо, на впалые глаза, ей приходила нередко мысль, что не жилец он этого света, и, отгадав причину, она отдала Фёдора и Семёна на руки дядьке, князю Фёдору Фёдоровичу Куракину, для того чтобы изъять, по крайней мере, этих от влияния терема.
Образование давала она и дочерям, и сыновьям такое, насколько оно возможно было в то время и по тогдашним понятиям: Семеон Полоцкий, один из наших учёнейших тогдашних людей, занимался образованием её сыновей и дочерей, чем и объясняется образованность её дочери Софии.
Но здоровье Марьи Ильиничны с каждым днём становилось всё хуже и хуже, и в начале 1668 года она чувствовала себя совсем уже больною: удушливый кашель её мучил, а боль в груди не давала ей спать по ночам.
Тут встретилось ещё одно обстоятельство: и царь, и врачи его помешались на кровопускании и на рожках, — и вот на Марье Ильиничне начинается практика этих средств.
Довело это её до того, что вместе со строгим постом, который тогда соблюдался, её уложили в кровать, но к Светлому празднику ей сделалось легче, и она явилась в Золотую палату в первый день Светлого праздника выслушать поздравления и похристосоваться с патриархом, родственниками и боярами.
Когда вышла царица в Золотую палату, само собою разумеется, что никто не заметил её болезненности: по обычаю того времени, румяна и белила закрыли цвет лица, но худоба её, однако же, бросалась резко в глаза.
Мужественно выдержала царица более чем часовой приём, но когда удалилась в свою опочивальню, она долго кашляла и не могла успокоиться.
Впрочем, скромная пища вскоре поправила её силы, и она с наступлением весны выехала в Коломенское село.
Лето окончательно её укрепило, но 6 августа было для неё роковым.
По тогдашнему обычаю, во время водосвятия, или, как тогда говорилось, в день Иордани, эта Иордань устраивалась для царя на Москве-реке, под Симоновым монастырём.
Для царицы же приготовлялась Иордань в с. Рубцах, в прудах, ныне Покровская улица.
Не быть на Иордани, не погрузиться в воду в этот день — значило не только оскорбить народное чувство, но и лишиться благодати Божьей...
Никакая непогода никогда не мешала исполнению этого религиозного обряда.
Иордань была тогда торжеством из торжеств, и для исполнения его на Москву-реку стекались все мужчины Москвы, а на пруды — все женщины.
Ещё с рассвета стекался поэтому народ на эти места, чтобы после водосвятия погрузиться трижды в воду.
Марья Ильинична хотя чувствовала, что она больна, но мысль, что, быть может, самое погружение в воду исцелит её, как исцеляла силоамская купель, ободряла.
Молилась у ранней обедни царица, просила себе исцеления, потом с огромным поездом, со всеми сёстрами брата, с дочерьми и придворными боярынями и остальным женским персоналом двора отправилась из Коломенского дворца в село Рубцово.
Здесь имелся дворец, в котором царица со всем теремом должна была после Иордани обедать.
Обряд погружения производился таким порядком: женщины раздевались и входили в воду и стояли всё время по колено, пока шла церковная служба; когда же священник троекратно погружал крест в воду, тогда и все женщины погружались трижды.
Стояние было довольно продолжительное, а тут на беду день этот был необыкновенно холодный, так как несколько дней шли дожди и со стороны Новгорода был резкий ветер.
Находясь в воде, ещё до погружения, царица почувствовала себя нехорошо: ею овладела лихорадочная дрожь и кашель.
После погружений её вынули из воды совсем посиневшею, поспешно одели и увезли во дворец. Потребовала она старого мёда и выпила, но озноб не прекращался, так что она не вышла даже к праздничной трапезе.
После обеда поезд её возвратился в Коломенское село, и она тотчас легла в кровать.
Она сильно заболела и проболела до осени, но с переездом в Москву ей сделалось легче, однако же она более не являлась никуда.
Ко дню 25 сентября, т.е. ко дню представления св. Сергия, она, бывало, совершает с царём шествие в Троицкую лавру, но в этот год она не могла этого сделать, и царь совершил это шествие без неё.
Царица хотя и поднялась на ноги, но с каждым днём таяла и таяла.
Дотянула она так до марта: в кровати она не лежала, а сидела на диване.
В среду, на второй неделе поста, в четыре часа дня царица потребовала своего духовника, чтобы он исповедовал и приобщил её.
Духовник явился, отслужил вечерню, потом исповедовал и приобщил её.
— Теперь, отец Лукьян, соверши надо мною елеосвящение.
— Разве ты чувствуешь себя так дурно? — спросил духовник.
— Чувствую, час мой настал... Соверши скорее обряд... Да позвать царя, его сестёр и детей моих, также моих родственников.
Духовник, совершил елеосвящение, исполнил приказ царицы.
Вся её семья собралась перед её спальнею. Первый вошёл к ней царь; она указала ему место на диване. Тот сел и взял её за руку.
