— Где два или три соберутся во имя Моё, там и Я пребываю, — возразила царевна Софья. — Не лишена, поэтому, св. благодати и обитель «Новый Иерусалим».
— А в Воскресенской церкви, кроме частиц Святого гроба, покоятся ещё мощи св. Татьяны, — вставила царевна Татьяна Михайловна.
— Не ведал... не ведал, — вздохнул Иоаким и, набожно перекрестясь, произнёс: — Господи, прости мне согрешение.
— Вот, — продолжала царевна Софья, — мы с тётушкой желаем увеличить благолепие монастыря, я дала обет соорудить там храм Богоявления, а царевна всё достояние отдаст на святую обитель.
— Богоугодное дело... богоугодное, я благословляю... Вы внесите деньги в патриаршую казну. А там, что соборная дума скажет...
— Мы пожертвуем всем, но братия просит возвратить ей отца и благодетеля её, — возразила царевна Софья.
— Тому не можно быти, — как ужаленный вскочил Иоаким.
— Садись и выслушай, святейший... Никон хил, стар и годы его сочтены... Пущай умрёт в своей обители, не проклиная царя и нас за бессердечие, — произнесла скороговоркою Софья.
— Тому не может быть, — упорствовал патриарх, — да ты царевна, не ведаешь, что он и одёжи, и обуви не носит, да день-деньской от вина пьян бывает, сквернословит, богохульствует...
— Неправду говоришь, святейший, и это поклёп на святейшего старца, — вышла из себя царевна Татьяна Михайловна. — Держишь ты его в темнице пятый год без одёжи и обуви; а от квасу твоего с мышами не опьянеешь. Господь Бог милосердный накажет тебя... Покайся и разреши Никону переехать в «Новый Иерусалим».
— Тому не можно быти, — упорствовал Иоаким и собирался выйти.
— Коли так, — затопала ногами Татьяна Михайловна, — так я сама поеду за святейшим; да не в «Новый Иерусалим» я его свезу, а в Успенский собор... Ударим в царь-колокол, созовём народ, и он поведёт его на патриарший престол, а тебя, лицемера, ханжу, пустосвята, мы упрячем в ту келью, где ты томил безбожно больного, хилого, слабого старца столько лет...
У Иоакима опустились руки и затряслись ноги.
— По мне что, — заикаясь произнёс он, — пущай Никон едет в «Новый Иерусалим»... Как великий государь соизволит.
— Так пиши грамоту! — повелительно произнесла царевна Татьяна.
Софья подала перо, бумагу и чернильницу.
— Мне нужно с царём переговорить, — молвил патриарх и торопливо вышел из терема.
— Альбо то можно, Иван, — накинулся Ольшевский на Шушеру, — поехал в «Новый Иерусалим» к братии и возвратился ни с чем. Джелебы то я поехал, так давно бы приехали за патриархом.
— Хвастай, хвастай... Да и так я насилу-то упросил братию, чтобы помимо патриарха Иоакима послали в Москву... Ну и послали... А там, что Бог даст.
— Я бы и учинил: поехал бы в Москву с ними да с царским посланцем вернулся... Надея на Бога, мне не первина: мы с патриархом Никоном...
— Толкуй ты. Попробуй-ка ты сунься в Москву, там таперь черт ногу сломит: не знаешь, кто первый, кто последний.
— Теперь, Иван, погляди: патриарх точно из гроба встал, бледный да слабый... Ждёт не дождётся присылки из Москвы: у меня у самого душа переболела... а иной раз, глядючи на него, так и плакать хочется.
Слёзы показались у него на глазах, он вытер их со щеки и высморкал нос в полу.
— Иван!.. Ольшевский! — раздался голос Никона.
Оба бросились в его келью.
Никон был одет: на нём была архиерейская мантия, на голове клобук и в руках посох.
— Что же не собираетесь... Что мешкаете... ждать не буду.
— Куда, святейший? — удивился Ольшевский.
— Куда, куда? Домой... в «Новый Иерусалим»... Проворней, живей, укладывайтесь, собирайтесь...
Шушера переглянулся с Ольшевским: они полагали, что он бредит.
— Святейший, да из Москвы ещё не прислали, — возразил Ольшевский. — Джелебы из Москвы приехали, иное дело... А допреж нечего укладываться.
— Говорю, укладывайтесь... Подъехал струг... а на нём посланные от царя... они вышли на пристань... Вот, вот идут... спешите — ждать не буду, — торопливо произнёс Никон.
— Ярославский воевода, да епископ и архимандрит приехали за святейшим и идут сюда, — крикнул Шушера.
У Никона задрожали руки и ноги, и он в сильном волнении сел на стул.
— Господи, услышал ты мои молитвы, не дал умереть здесь, как злодею, — прошептал он. — Укладывайтесь, да торопитесь, — скорей, скорей отсюда... Здесь столько слёз я пролил.
Ольшевский начал укладываться и увязывать вещи свои и патриарха.
Появились в келии царские посланцы, они подошли под благословение патриарха. Никон перецеловался с ними.
— По указу великого государя, святейший старец, мы приехали за тобою: в Ярославле ждут тебя царские лошади, колымага и рыдваны. Отвезут тебя в «Новый Иерусалим», где будешь жить по собственной воле, на покое.
— Да благословит Господь Бог царя, царицу и всю государеву семью за многие их милости ко мне, — прослезился Никон. — Снова сподобит меня Божья Матерь узреть и Голгофу и Иордань, и храм «Воскресения», где я на плечах своих таскал камни и брёвна... и заживу я снова с детьми моими — деревьями, и деда Мамврийского дуба снова обниму... Боже милостивый! одна уж эта радость искупит моё пятнадцатилетнее заточение в монастырях...
