— Сам знаешь: боярыня в опале, дом сиротой стоит, а Ваня у царя на иждивении.
Пронский изумлённо взглянул на юношу.
— У государя великого?
— Да, государь беречь племянника повелел: ведь он теперь единственный Морозов на всю Россию.
В тот же вечер молодой Морозов был помолвлен с княжной Аксиньей Пронской.
На небе ещё мерцали утренние звезды, когда из ворот Печерского подворья выехали дровни, на которых сидела под конвоем двух стрельцов Морозова. По приказу патриарха её везли снова в Чудов монастырь.
Во вселенской палате, куда внесли Морозову, кроме митрополита Крутицкого Павла, архимандрита Чудовского Иоакима и думного дворянина Иллариона Уварова, находился сам патриарх Питирим и несколько бояр.
Питирим обратился к сидящей перед ним женщине:
— Как же ты, боярыня, прельстилась Аввакумкиной лестью? Брось свои мечтания, воссоединись с истинной церковью.
— Была она раньше истинной, но ныне развращена Никоном.
Патриарх вздрогнул:
— Какую мерзость ты глаголешь, исповедуйся...
— Кому же мне исповедаться? — спокойно спросила Морозова.
— Да разве мало пастырей на Москве?
— Много их, но истинных нет.
— От гордости помутился её разум — прошептал Питирим, — подайте сюда освящённое масло да сучец, помажу её, может, смирится.
Морозова старалась выбиться из рук державших её стрельцов.
Патриарх хотел уже помазать сучцом её лоб, как Морозова отчаянно воскликнула:
— Не мажь меня отступным маслом, не губи!
— Как ты смеешь называть так святой елей! — проговорил патриарх с негодованием.
— Слава тебе, Боже, что спаслась отступного помазания, — прошептала Морозова, — твоими молитвами, старец Аввакум!
Услышав имя Аввакума, Иоаким улыбнулся:
— Не будет этот льстец больше смущать вас, крепко держат его в Пустозерске.
Боярыня вздрогнула, узнав об участи Аввакума.
В палату ввели для допроса Урусову и Марью Данилову, жену стрелецкого полковника.
Она успела бежать в Подонскую страну, на Дон, но была там поймана, привезена в Москву и посажена с Урусовой.
Морозову понесли обратно на Печерское подворье, а Урусову патриарх велел держать за руки и, обмакнув в елей сучец, хотел намазать ей лоб.
Точно ужаленная, отпрыгнула княгиня в сторону.
Стрельцы снова схватили её за руки и хотели подвести её к Питириму, но ей опять удалось вырваться.
— Уведите их вон, — еле слышно проговорил Питирим.
Узниц тотчас же повели из палаты.
— Попробуем последнее средство, — предложил митрополит Павел, — пошлём к Морозовой для увещания митрополита Иллариона Рязанского.
Так и решили поступить.
Вернувшись в своё помещение во дворце, Иван Глебович не знал, куда ему деться от радости.
Он понимал, что брак даёт ему возможность возвысить имя Морозовых, и теперь он мечтал, что царь будет посаженным отцом на свадьбе.
В небольшом помещении Морозову было жарко. У юноши заболела голова.
Иван Глебыч несколько раз прошёлся по горнице. Он чувствовал, что шатается.
Он пробовал молиться, но мысли путались.
Юноша порывисто стал раздеваться, не зовя никого на помощь.
В голове его словно замелькала пёстрая нить. Он вспомнил, как ласкал его старик-отец, на глазах показались слёзы, и, тихо всхлипывая, он стал засыпать каким-то странным тяжёлым сном. Всё в голове кружилось: он чувствовал, что падает в какую-то пропасть... И юноша потерял сознание.
На другой день утром князь Урусов послал справиться о помолвленном женихе.
— Спит ещё, княже, — отвечал посланный, — дверь в горницу к нему заперта!
— Пусть его понежится, кудрявых сновидений навидится, — шутливо заметил князь Пётр.
Через два часа Урусов прямо от царя снова отправился к племяннику.
Дверь по-прежнему была заперта: изнутри никто не откликался на вопросы.
— Эх, парень-то заспался, — недовольно прошептал Урусов и стал громче стучаться в двери.
По-прежнему ответа не было.
— Неладно там что-то, — тревожно проговорил князь и, позвав двух стрельцов, велел высадить дверь.
Из разбитой двери хлынул удушливый запах угара. Урусов бросился к неподвижно лежавшему юноше.
— Угорел! — с ужасом понял князь и, схватив племянника на руки, вынес из горницы.
Немедленно был позван государев лекарь Каролусь, но было уже поздно — молодой Морозов без страданий отошёл в вечность.
В один из дней боярыне сообщили о смерти сына.
Побледнев, она отшатнулась, прислонилась к стене, но не выронила ни слова.
Прошёл день, и только к вечеру волнение, скрываемое внутри, вырвалось наружу. Упав перед образами, она горько зарыдала.
С этого времени она дала обет не принимать в пищу молока, сыра, яиц, употреблять же только еду с постным маслом.
Среди приверженцев старой веры пошли толки, что сын Морозовой отравлен.
Узнав о смерти молодого боярина, государь велел раздать имение, вотчины, стада коней. Золотая, серебряная посуда, драгоценности были распроданы, дом запустел, дворня разбежалась, часть её перешла к другим господам...
Узнав, как содержится она в заточении, государь разрешил, чтобы Морозовой прислуживали две девушки.
