— О помощи мы слышим уж с августа, — заметил Лесли, — а её нет... Притом все иноземцы и русские ратники ропщут, что ты морозишь их здесь... Декабрь уж на дворе.
— Я своих по крайней мере не поведу на верную гибель! — крикнул Сандерсон.
— Англичане известные трусы и изменники! — разгорячился шотландец.
Сандерсон обнажил шпагу и хотел броситься на Лесли.
Шеин и Измайлов насилу их розняли.
Начали голосовать оба предложения, и перевес взял шотладец. Решено выждать момент и пробиться сквозь неприятеля.
Но дров не было: вызвали охотников прокрасться ночью через неприятельскую цепь и из ближайшего леса привезти дрова.
Охотники отправились туда 2 декабря, но дали знать Шеину, что поляки напали на дровосеков и убито пятьдесят человек.
При этом донесении англичанин утверждал, что это неправда, там-де погибло только несколько десятков.
— Коли ты утверждаешь так несправедливо, — воскликнул шотландец, — то я прошу воеводу ехать с тобой и со мною в лес, и мы пересчитаем убитых... Там же я скажу, чья эта работа.
Воевода тотчас туда отправился с ними и действительно увидел, что убитых несколько сот. Тогда он обратился к Лесли и сказал:
— Ты в лесу обещался сказать, кто был причиною этой резни.
— Этот изменник, вот этот англичанин! — воскликнул Лесли, указывая на Сандерсона. — Он дал знать королю о дровосеках.
— Врёшь! — завопил Сандерсон.
Но в этот миг Лесли выхватил из-за пояса пистолет и выстрелом положил его на месте.
— Что сделал ты! — воскликнул тогда Шеин. — По нашим законам я должен тебя казнить, а ты так мне нужен для предстоящей битвы...
— Судить, воевода, ты не имеешь права: шотладец убил англичанина, и не на русской, а на польской земле, и за это может его судить один лишь шотландский суд; но меня присяжные наши не осудят за убийство изменника, погубившего невинно столько душ... Пущай теперь вороны растерзают его труп.
Но случай пробиться и не представлялся; провизии не было, холода увеличились, и прошёл ещё целый томительный месяц ожидания и борьбы с польскими войсками.
Наступил в лагере нашем голод и большая смертность.
Шеин вступил в переговоры, но тянул их до 12 февраля следующего года, ожидая из Москвы помощи.
В день Покрова, 1633 года, патриарх Филарет возвратился в полдень в Новоспасский монастырь из Успенского собора сильно разогорчённый; вести от Шеина были неблагоприятные: король тесно окружал его своими войсками, а тут ни денег, ни ратников, чтобы послать ему скорую помощь.
В Москве же кричали со всех сторон, что войну затеял патриарх, да послали войско с выжившим из ума Шеиным и под Смоленском погубят цвет нашего дворянства, да и король Владислав вновь будет осаждать Москву.
Слухи об этих толках доходили до него, но он вынужден был молчать, потому что под наущением инокини-матери в таком же смысле выражался сам царь и высказал ему это в тот день прямо в глаза.
Больно и жаль ему стало и Шеина, и войска, и он ходил по своим хоромам большими шагами и думал думу, как пособить делу.
— Я сам поеду в войска, я их одушевлю своим приездом, — подумал он, — и мы пробьёмся к Москве... А Владислав к зиме не посмеет сюда прийти и зазимовать... Завтра же поговорю с царём и с боярской думой и — в путь... Гей! Воронец! — крикнул он служке своему, литвину.
Явился литвин. В память своего плена патриарх одевал его в польский армяк с кушаком.
— Дай мне воды напиться, я жажду, — сказал патриарх.
Литвин исчез.
— Да, — продолжал размышлять патриарх, — зимой он не прийдёт сюда, а я отступлю из Смоленска не на Москву, а на Калугу... Там я крикну клич на всю Русь, и мы растерзаем ляхов...
Вошёл литвин с золотою чаркою с водою. Патриарх выпил залпом воду, почувствовал какую-то горечь, но подумал:
— Я всегда чувствую горечь на языке, когда сержусь, а сержусь я уж несколько дней... Великая черница не оставляет меня во покое: пилит и сына, и меня... Собирает боярынь к себе, и они, как по покойникам, воют о мужьях и детях, ушедших на войну... Проклятия их и на Шеина, и на попустителя... Но что это? Голова у меня кружится... Гей! Воронец... Воронец... кто-нибудь.
Начинает патриарх стучать ногами и хлопать в ладоши.
Является сват его, Стрешнев.
— Ты здесь, сват... кстати... хотелось пить... я позвал Воронца... он принёс мне чарку воды... я выпил... теперь что-то сам не свой... Зови сюда Воронца...
Стрешнев выбежал и несколько минут спустя возвратился.
— Литвин бежал... скрылся, — произнёс он, задыхаясь. — В отсутствии твоём, святейший патриарх, я хотел было отправить его в темницу: мне донесли, что с пленными ляхами он ведёт тайно переговоры... что вчера ночью он разносил в боярские дома, гостям и жильцам грамоты короля Владислава: что Шеин-де в осаде и сдаётся, а король-де идёт войною не на русскую землю, а на Романовых — они-де похитители его престола и что ему-де и Романовы, и вся земля русская целовала крест...
— Где ж литвин... ищи его... постой... постой... за царём... за Морозовым... за Нефёдом Козьмичом...
— Боярин Нефёд Козьмич оттяжкой болести вчера скончался, — заметил Стрешнев.
