— Полно, полно, отец дьякон; то калики перехожие поют, а не святое писание, — заметил царский духовник.
— Всё едино, — авторитетно произнёс дьякон, — и калики Божьи люди.
— Вот и икона об аде уместна в церкви Божьей... и зачем нет? На страх грешникам.
— Да, — покачал сомнительно головой Неронов, — но не поклясться же ни разбойникам, ни аду.
Хотел было заспорить с ним дьякон, но вдруг, как бы что-то вспомнив, он взял свой посох, шляпу, поклонился хозяину и гостю и поспешно вышел.
Пошёл он прямо к стрелецким слободам и там остановился у одного небольшого домика, на воротах которого красовалось метло, т.е. что здесь, дескать, подворье для приезжих.
Он постучал в ворота. Отворили ему дверь старая баба и хромой рыжий горбунок.
— Здесь подворье Настасьи Калужской? — спросил дьякон.
— Здесь, здесь, батюшка, кормилец... — Я-то она самая — хозяйка, а это — братишка мой, Терешка... Что же это ты, озорник, благословение-то отца дьякона не возьмёшь?
— Благословите, батюшка, — прошепелявил Терешка.
— Господи благослови. Что, приезжие попы ещё здесь? — прокозлил дьякон.
— Здесь, здесь, батюшка, пожалуй в избу.
Дьякон пошёл за старухой. Она ввела его в обширную горницу; в углу её висело множество старинных образов — и все из запрещённых Никоном; посреди комнаты стоял стол, на нём миска, и из неё деревянными ложками, сидя на скамьях, хлебали щи несколько священников в подрясниках.
— Хлеб да соль, — сказал дьякон.
— Милости просим, — произнёс приветливо старший из них.
Это были все сотрудники отца Василия по изданию требника; они приехали к избранию патриарха и их не отпускали домой под разными предлогами.
— Вести недобрые, — сказал дьякон. — Был милейший у царского духовника и тот сказал: надоть наперсные пожаловать отцам протопопам за восстановление древлеобычного двуперстного знамения, а тот как раскричится: надо исправить все заблуждения в требниках собором!
— Созови он хотя сто соборов, всех изобличу в ереси, — воскликнул протопоп Аввакум, поднявшись с места и ударив кулаком по столу.
При высоком его росте, щетинистой бороде и малочёсанной голове его резкий и басовой голос имел потрясающее действие, в особенности когда его глаза блистали негодованием и злобой.
— Нам, — продолжал он, — попам из других мест: я — из Юрьевца Повольского, Лазарь — из Романовки, Никита — из Суздаля, Логгин — из Мурома, Данила — из Костромы, — нам-де на нашего милейшего плевать... Имеем мы своего епископа, свою паству. Читать мы и будем по своим книгам древлезаветным... Молиться будем своим иконам и креститься будем двуперстно.
— Правда! Во истину он говорит!— крикнули голоса.
— У нас на Москве он точно топор, аль секира на вашей шее, — продолжал Аввакум. — Вы и разделывайтесь с ним, а мы на воеводствах да по областям сами господа, люди вольные. А коли после собора не захочет он ставить из нашей братии, на то есть Киев аль Царьград: оттелева будут ставленные грамоты нашим епископам и попам.
— Да скажи, — прервал его Никита, — и отец-то Василий ханжа и еретичествует: единогласие и согласие сочинил в церковном служении, проповеди, на смех курам и на соблазн народа говорит... Уж умнее не скажешь слова Божьего и евангелия. Всё это латинство и стряпня киевлян, андреевских старцев.
— Горе нам, горе! По словам апостола, времена антихриста пришли, — заревел Аввакум. — Будут лживые знаменья... Будут лжепророки... сиречь проповедники... Вот и милейший, а не светлейший, сонмы проповедников-юнцов выпустил, и те ходят в народ, исцеляют снадобьями и волшебством недуги и призывают к покаянию. Бают они: старики-де чревоугодники, пьяницы, безобразники, и говорят они, что грешным иереям гиэнна огненная, а в предании сказано:
— Неронов, — прервал его дьякон Фёдор, — байт, что это сказ калик перехожих.
— Калик перехожих, — стукнул Аввакум вновь о стол рукой. — А это нешто нелюди Божьи?.. Сам Иван Грозный, и тот Василия Блаженного нёс на своих раменах, когда воздвиг его имени церковь. Мы от древнего сказания и свычая не откажемся, пущай нас распинают, пущай жгут на огне... не нужно нам новшеств — жили без них наши деды и мы проживём.
— Аминь, — воскликнула вся братия.
— Так и передай, отец дьякон, своему батюшке — царскому духовнику. Мы здесь синклитом говорим: не нужно и собора, всё это смута и мятежь в церкви Христовой; хотим жить по старине, желаем молиться по тем книгам и тем иконам, по которым спасались наши деды и святители Пётр, Филипп, Гермоген и Иов. Пущай тако доложит царю; мы же, богомольцы его, будем вечными его рабами... Не нужно нам тож святейшего, а нужен раб Божий патриарх... Не по чину тож и непригоже церковному и царскому рабу именоваться великим государем... Да, и это порасскажи ему.
Аввакум повёл дьякона в соседнюю комнату — она вся завалена была старыми образами.
— Это всё, — сказал он, — Никон хотел предать сожжению, мы спасли святыни и сложили здесь, а коли грех продлится, мы разошлём их по монастырям и скитам.
