В самолётике, кроме него, было человек пять пассажиров — греков. Все они сидели в передней части салона, поближе к пилотской кабине. Её дверь оставалась доверчиво открытой.
Отсюда, со своего кресла, расположенного в хвосте, Артур Крамер видел освещённые солнцем панели с приборами, пилота и штурмана. Загорелые, в тщательно отглаженных белых рубашках с короткими рукавами, в чёрных галстуках, они попеременно оборачивались к стюардессе, брали у неё то баночку кока–колы, то чашку кофе.
С некоторых пор Артур инстинктивно старался занять такое положение в пространстве, чтобы сзади, за спиной, никого не было. Только сейчас он осознал это новое своё свойство и усмехнулся. Кажется, здесь, за границей, можно было уже не опасаться…
Он подумал о том, что, не будь предупреждения священника, дошедшего до него лишь спустя два года после убийства, стал бы он так оберегать свою жизнь?
Доверчивый по натуре, он, пожалуй, и не обратил бы внимания ни на что, если бы за последние полгода не раздалось несколько всегда внезапных телефонных звонков с обещанием отправить на тот свет вслед за духовным отцом.
Самолётик летел в голубом небе над тонким слоем сплошной облачности. А чуть впереди по этим облакам скользила его крестообразная тень.
Стюардесса — крашеная блондинка в синей форме — шла к нему по проходу мимо кресел, держа на поднятой руке поднос.
Она что‑то спросила по–гречески. Потом, увидев беспомощную улыбку на лице пассажира, перешла на английский:
— What would you like, sir? Cola? Tonic? May be coffee?[1]
— A cup of coffee,[2]— ответил Крамер, впервые употребив одно из 150–200 английских слов и выражений, вызубренных им по самоучителю за несколько недель до вылета из Москвы.
Снимая с подноса и передавая ему чашечку кофе, она (просила о чём‑то ещё. Крамер сокрушённо покачал головой.
— Everything is OK![3] — ободряюще улыбнулась стюардесса и ушла, покачивая крутыми бёдрами.
Tень самолёта продолжала скользить по облачному покрову. Но теперь, когда солнце стало спускаться к западу, крест летел не впереди, а правей, против иллюминатора.
Вкус кофе оказался странен. Он был без сахара. Лишь сейчас Артур сообразил: стюардесса спрашивала, нужен ли ему сахар, sugar…
Он отпивал из чашки горький кофе и сиротливо думал о том, что, обнявшись 40 минут назад в афинском аэропорту местных линий с Манолисом Михайлопулосом, окончательно остался один. В чужой стране. Без языка. Остался надолго, на три с половиной месяца.
Да ещё Манолис запер у себя в сейфе обратный билет в Россию, датированный первым марта будущего года, и — самое главное — запер паспорт. Чтобы со временем продлить стандартную трёхнедельную визу, полученную в греческом посольстве в Москве.
«На чужой остров, — думал Артур. — Без языка. Без документов. Первый же полицейский загребёт. Кроме телефона Манолиса, в Пирее ничего нет. Да и то — как с ним поговоришь? С моим английским… С Другой стороны, Манолис втолковывал, чтоб не боялся, «Don t fear», жил, делал своё дело. Забрал 500 долларов и взамен вручил конверт со ста тысячами драхм. Кто его знает — много это или мало? Был и остаюсь советским человеком, совком. Трушу без документа, без корочки, без ксивы. Придумываю всяческие трудности. Вместо того чтоб благодарить Бога за то, что происходит».
Страна облаков кончилась. Самолёт снижался. Теперь крест летел по голубой глади Эгейского моря.
Артур неотрывно смотрел на крест, с нежностью думал о Вадиме. В сентябре, несколько месяцев назад, после одного из этих мерзких телефонных звонков, после того как утром, выйдя из своей квартиры, столкнулся на лестничной клетке с подозрительным типом, в сердцах рассказал, проговорился обо всём даже не другу, просто знакомому, бывшему своему пациенту. И тот, секунды не раздумывая, сказал: «Это не шуточки. Вполне могут убить. Не имеете права рисковать своей жизнью. Хотите уехать в Грецию? На всю зиму. Сегодня же созвонюсь со своим компаньоном Манолисом. Фрахтовщик. Имеет офис в Пирее. Виллу в Афинах. Миллионер. У него ещё один дом. Где‑то на острове в архипелаге Северные Спорады. Давайте паспорт. Оформлю как бы в командировку от своей конторы. Английский знаете? Срочно учите английский».
Самолёт снижался. На бескрайней синеве моря стали видны белые запятые парусов. Острова зелёными шапками поплыли под крылом самолёта.
Стояла середина ноября, а здесь ещё было лето.
Артур Крамер снял с запястья невесомые электронные часы на чёрном ремешке, перевёл их на час назад — на греческое время.
В восемнадцать часов пятнадцать минут самолётик, мягко пробежав по посадочной полосе, остановился вблизи одноэтажного здания аэропорта.
— Is it all right?[4] — спросила стюардесса, снимая с полки багажного отсека и подавая ему сумку темно–вишнёвой кожи с заплатой на боку.
— Спасибо, — ответил Артур Крамер. Тут же поправился, — Thank you.
