— Да, да, верно… — Он опустил глаза куда-то к коленям. — Я не знал, что в них напихано, — тихо сказал он. — Богом клянусь, не знал. Тони был мой лучший друг. — Он вскинул глаза на меня. — Лучший друг, господи…
— И она велела дать ему сигареты? — спросила Энджи.
Он кивнул:
— Он курил именно эту марку. Я должен был просто оставить пачку у него в машине, понимаете? Потом мы поехали кататься. Закончили прогулку у водоема, и он закурил одну и полез в воду. И лицо у него вдруг стало такое странное, словно он наступил на что-то, на какую-то гадость. А потом он стал хвататься за сердце и ушел под воду.
— Ты вытащил его?
— Пытался. Но было темно. Я не мог нащупать его в воде. Так прошло минут пять, и мне стало страшно. И я сбежал.
— Дезире было известно, что у Тони аллергия на кокаин, да?
— Ага. — Он кивнул. — Он только марихуаной баловался, ну и пил, хотя как «вестник» не должен был бы.
— Лизардо был членом Церкви Истины и Откровения?
Он поднял на меня глаза.
— Ага. Можно сказать, еще с малолетства.
Опустившись на диванную ручку, я глубоко вздохнул, и легкие мои наполнились дымком марихуаны. Я закашлялся.
— Всё без исключения, — сказала Энджи.
— Что? — Я обернулся к ней.
— Всё без исключения, что она ни делала с самого первого дня, было заранее рассчитано и спланировано — депрессия, «Утешение в скорби», всё-всё.
— Как случилось, что Лизардо стал «вестником»? — спросил я Дональда.
— Ну, его мамаша, считай, трёхнулась из-за мужа — тот гангстером был и ростовщичеством занимался. Она переживала очень, вот и вступила и Тони втянула туда лет десять назад. Он еще мальчишкой тогда был.
— Ну и как Тони к этому относился? — спросила Энджи.
Дональд пренебрежительно махнул рукой:
— Как к дерьму и относился. Но и почтение, можно сказать, тоже чувствовал — говорил, что они все, как его папаша, — прохвосты каких мало. Говорил, что денег у них — прорва и все незаконные, в налоговое управление о таких не заявишь.
— Дезире об этом знала, не правда ли?
Он пожал плечами:
— Да что она, со мной откровенничала, что ли?
— Давай-ка, Дональд, выкладывай!
Он поднял на меня глаза.
— Не знаю, право. Тони был болтун, понимаете? Так что он мог рассказать Дезире все, что угодно, ничего не утаить и про себя все рассказать, начиная с пеленок. Уже перед самым концом он рассказал мне, что знает кое-что про одного парня — что тот собирается стащить из этой церкви кругленькую сумму, а я ему на это: «Не надо, Тони, мне даже говорить про такое!» Понимаете? Но Тони-то был болтун! Да, настоящий болтун.
Мы с Энджи переглянулись. Она оказалась права, когда за минуту до этого сказала, что Дезире просчитала все, каждый свой ход. Дезире наметила себе цель — «Утешение в скорби» и Церковь Истины и Откровения. Не они выбрали ее себе в жертву, а она их. Она поставила на Прайса. И Джея. И возможно, на всех тех, кто думал, что ставит на нее.
Я даже присвистнул тихонько. Да, надо отдать должное этой женщине. Такой штучке никто и в подметки не годится.
— Итак, Дональд, ты понятия не имел, чем начинены сигареты? — уточнил я.
— Не имел, — сказал он. — Уж никак не имел.
Я кивнул:
— Ты просто думал, что она хочет подарить бывшему своему дружку пачку сигарет, да?
— Нет, послушай, тут дело не в том: знал — не знал. Я видел, что Дезире добивается всего, что ей вздумается. Всегда добивается.
— А тут ей вздумалось убить твоего лучшего друга, — сказала Энджи.
— И ты помог ей в этом, — сказал я.
— Нет, господи, нет! Я любил Тони! Вправду любил! Но Дезире… она ведь…
— Большая сука, — подсказала Энджи.
Он закрыл рот и уставился на свои босые ноги.
— Думаю, второй такой суки во всем мире не сыщешь, — сказал я. — Вот ты и помог ей убить твоего лучшего друга. И должен жить теперь с этим и мучиться до скончания дней. Так что держись и запасайся силами.
Мы направились к двери.
— Она и вас убьет тоже, — сказал Дональд.
Мы оглянулись. Склонившись над столиком, он дрожащими пальцами совал в кальян марихуану.
— Если вы встанете ей поперек дороги — всё, что ей поперек дороги, она просто стирает в порошок. Она знает, что я в полицию не побегу, потому что… Ну кто я такой? Я ничто. Понимаете? — Он бросил взгляд на меня. — А Дезире, она ведь как? Ей траханье особо ни к чему. Хоть она и здорова это делать, а ни к чему. А вот что ей надо, что ее заводит по-настоящему — могу поспорить, — так это уничтожать, стирать людей в порошок, это ей как шутиха, как фейерверк на Четвертое июля.
— Какой ей прок возвращаться сюда? — спросила Энджи, налаживая бинокль и нацеливая окуляры на освещенные окна кондоминиума Джея на Уиттьер-Плейс.
— Возможно, дело тут вовсе не в воспоминаниях ее мамаши, — сказал я.
— Думаю, про них можно просто забыть.
