Николас подошел к туалетному столику, обмахнул щеки пуховкой Бриджит, смущенно коснулся переносицы. В дверях он критически оглядел Бриджит, не вполне одобряя красное бархатное платье, которое когда-то ему нравилось. Наряд навевал воспоминания о лавке старьевщика на Кенсингтонском рынке и дешево смотрелся на фоне настоящих антикварных вещей. Красный бархат оттенял светлые волосы и стеклянную голубизну глаз, но покрой платья, будто сшитого для средневековой ведьмы, и неумело заштопанные прорехи в ветхой ткани, теперь выглядели неуместно. Впервые Николас увидел Бриджит в этом платье на какой-то богемной вечеринке в Челси, устроенной амбициозным перуанцем. Николас и прочие вершины лондонского света, которых пытался покорить хозяин вечеринки, собрались в одном конце комнаты и презрительно обсуждали незадачливого альпиниста. За неимением лучшего они снизошли к его гостеприимству, однако дали понять, что любое проявление фамильярности с его стороны на вечеринках, заслуживающих внимания, будет встречено потоком оскорблений.
Чувство принадлежности к сливкам общества подтверждалось либо выставлением напоказ своей привилегированности, либо злобной завистью посторонних, либо соблазнением какой-нибудь красотки, либо, как сегодня, демонстрацией шикарных запонок.
— Все дороги ведут в Рим, — самодовольно пробормотал Николас, но Бриджит не поинтересовалась, что это значит.
Как она и предполагала, в гостиной еще никого не было. Полутемную комнату с задернутыми шторами освещали лишь лампы под оранжевыми абажурами, расплескивавшие лужицы желтого, как моча, сияния. Обстановка выглядела мрачно и богато. Вот и друзья у меня такие же, подумал Николас.
— А,
Бриджит промолчала.
Николас подошел к черному шкафчику, вынул из серебряного ведерка со льдом бутылку русской водки, налил в стопку тягучей холодной жидкости.
— Раньше ее продавали со специальной бронзовой кадильницей, которая иногда перегревалась, брызги горящей эссенции попадали на электрические лампы и… Однажды вечером мсье и мадам де Келькешоз{42} одевались к ужину, а лампа в их столовой взорвалась, абажур загорелся, огонь перекинулся на шторы. В общем, эссенцию сняли с производства.
Бриджит не выказала ни удивления, ни любопытства. Где-то в доме тихонько звонил телефон. Элинор не выносила телефонных звонков, поэтому единственный аппарат стоял на столике под черной лестницей.
— Тебе чего-нибудь налить? — спросил Николас, осушив стопку водки так, как, по его мнению, это принято в России.
— Кока-колы, — ответила Бриджит. Она не любила спиртного, потому что от него был слишком жесткий приход. Во всяком случае, так утверждал Барри.
Николас откупорил бутылку кока-колы и снова налил себе водки, на этот раз в высокий стакан со льдом.
Послышалось цоканье каблуков по терракотовым плиткам пола, и в гостиную робко вошла Элинор в длинном лиловом платье.
— Вас к телефону, — с улыбкой сказала она Бриджит, чье имя успела забыть по пути от телефона в гостиную.
— Ух ты! Меня? — уточнила Бриджит и встала, не глядя на Николаса.
Элинор объяснила, как пройти к телефону, и спустя какое-то время Бриджит обнаружила столик под лестницей.
— Алло? — сказала она. — Алло?
Трубка молчала.
Когда Бриджит вернулась в гостиную, Николас рассказывал:
— Однажды маркиз и маркиза де Келькешоз переодевались к банкету, который устраивали у себя в замке, но абажур воспламенился, и вся гостиная сгорела дотла.
— Великолепно. — Элинор не имела представления, о чем говорит Николас, потому что только что пришла в себя после очередного забытья; в такие моменты она совершенно не знала, что происходит, понимала только, что на какое-то время отключилась. — Ну как, поговорили? — спросила она Бриджит.
— Нет. Я взяла трубку, а там никого. Наверное, у него деньги кончились.
Раздался телефонный звонок, на этот раз громче, потому что Бриджит оставила все двери открытыми. Она снова метнулась к черной лестнице.
— Не представляю, чтобы кому-то хотелось говорить по телефону, — сказала Элинор. — Телефонные разговоры меня пугают.
— Эх, молодость… — вздохнул Николас.
— В молодости они меня пугали еще больше.
Элинор налила себе виски. Она чувствовала себя изможденной и беспокойной одновременно. Впрочем, это чувство было ей хорошо знакомо. Она уселась на свое обычное место — низкий табурет в темном уголке рядом с каминной ширмой. В детстве, еще при жизни матери, она часто сидела у ширмы, расписанной обезьянами, и притворялась невидимкой.
Николас, осторожно присевший на край трона дожа, нервно вскочил:
— Ох, это же любимое кресло Дэвида.
— Ну, он же тебя не сгонит, раз уж ты там сидишь, — сказала Элинор.
— Вот как раз в этом я и не уверен, — вздохнул Николас. — Ты же знаешь, он любит, чтобы все было так, как ему угодно.
— И не говори, — уныло кивнула Элинор.
