– Это отвратительно.
– Это неизбежно.
– Не превратишься, – сказал Знаев и протянул портфель. – Вот, отдашь своей подруге. Я потратил только половину.
Горохов удивился и засмеялся.
– Не сообразил, как разделить?
– Решил – пополам. Но старший сын отказался.
– А младший – взял?
– Да. И очень обрадовался. Одно слово – либерал.
– Господи, – сказал Горохов, – да при чём тут это? Сколько ему лет? Шестнадцать? Какой из него либерал?
– Либералов с детства приучают не отказываться от денег. Для них это фетиш. Концентрат свободы.
Горохов осклабился.
– А патриоты, значит, денег не берут?
– Патриоты, – ответил Знаев, – не живут личным интересом. А только общественным. Они отдают деньги туда, где нужней.
– Очень сомневаюсь, – сказал Горохов. – По-моему, патриоты вообще не имеют денег, ниоткуда не получают и никуда не отдают. – Он приподнял портфель, взвешивая, и поставил обратно на лавку. – И что мне с этим делать? В кассу вернуть?
– Нет, Алекс, – сказал Знаев. – Не надо в кассу. Потрать. С Машей поделись. А кассы больше не будет. Я продаю магазин.
Алекс Горохов, конечно, изумился, но четыре жизни, прожитые в бизнесе, научили его маскировать эмоции. Он лишь побледнел, и то не весь, только кончик носа и скулы, словно дунуло сбоку, посреди июльской благодати, ледяным холодом и отморозило выступающие углы.
– Надеюсь, это не «Ландыш»? – хрипло спросил он.
– Это «Ландыш», – сказал Знаев. – Я продаю магазин Григорию Молнину. Продавать будешь ты, по доверенности. Цену помнишь. Твоя доля – 25 процентов, как договаривались. Остальное переведи на мой счёт в Андорре. Подключи юристов, телефоны у тебя есть. Людей предупреди заранее. А её первую, – Знаев кивнул в сторону машины, где сидела и дымила сигареткой Маша Колыванова. – Контору пропусти через банкротство и похорони.
Горохов помедлил.
– Понял, – ответил он. – Ладно. Хозяин-барин.
– Ты расстроился?
Горохов, наконец, сел на лавку. И тоже вытянул ноги, они у него были совсем худые, настоящие козлячьи копытца, и весь он – теперь, когда ушла женщина – сделался уставший и невесёлый, почти жалкий.
– Не знаю, – сказал он. – Наверно, да. Хороший был магазин.
– Ты сам предлагал его сжечь.
– Может, ещё сожгу. Только дождусь, когда ты уедешь.
– Считай, я уже уехал.
– Когда вернёшься?
– Не знаю. Месяца через два. Но может и задержусь. Вдруг мне там понравится?
– Я думал, тебе нравится здесь. В Москве. Я думал, это для тебя лучший город.
– Так и есть, – сказал Знаев. – Но не сидеть же здесь безвылазно. Иногда надо что-то делать. Чтоб этот город оставался лучшим.
– Ты достаточно сделал для этого города, – сказал Горохов.
– Ошибаешься, – ответил Знаев. – Всё что я делал, я делал для себя.
Некоторое время оба молчали.
«Но только не барабанщик!» – восторженно грянули издалека, и столько свежей юной бравады было в этом хоре, что Знаев не выдержал и встал.
– Это всё, дружище, – сказал он. – Мне пора. Телефон со мной; буду на связи. Прощай.
В квартире пахло сырыми досками. Гера мыла полы; облачённая в старые мужские спортивные брюки, с закатанными до щиколоток штанинами, и футболку с надписью «No rules!», она яростно орудовала верёвочной моряцкой шваброй и на Знаева только оглянулась коротко; пробормотала, что он может пройти в кухню к своему дивану, – но больше никуда. Знаев не возразил.
Он как раз хотел собрать вещи.
«Но есть разговор», – вдруг добавила она и захлопнула за ним дверь.
Он выдвинул из-под стола сумки. «Собрать вещи» – громко сказано. Сбил в тощую стопку какое-то бельё. Сразу же нашёл среди бумаг и спрятал в карман загранпаспорт, пухлый от вклеенных виз. Рассыпал по столу запонки, авторучки, ключи, записные книжки, собственные визитные карточки с пятиконечной красной звездой в левом верхнем углу. Костяной медиатор, принадлежавший лично Дэвиду Гилмору. Мелочи не выглядели чем-то, что может обременить путешественника, – но не казались и необходимыми.
Не возьму ничего.
