Знаев собрал папки со стола и сунул обратно в сейф. От бумаг исходил запах свежих чернил, как будто они были напечатаны и подписаны вчера; на самом деле, увы, все эти долговые обязательства, все эти расписки на колоссальные миллионы возникли давно, иные – лежали в сейфе пять, шесть лет. «Давно верёвочка вьётся, – подумал Знаев. – Похоже, свилась».
– Что значит «зачем»? – спросил он. – Надо же что-то делать. Банки учреждать. Супермаркеты строить. Картины писать, или музыку. Как-то шевелиться. Жизнь – одна, её надо потратить на созидание. Иначе неинтересно.
Он закрыл стальной ящик и посмотрел на пухлого брюнета.
– Хотите, я вам ключ от сейфа отдам? Приедете в любое время, заберёте, что хотите.
– Не смешно, – с вызовом сказал мальчишка-опер. – Надо будет – заберём без ключа.
Едва они ушли, Знаев снова открыл сейф и вытащил бумаги обратно.
Сунул жирные скоросшиватели в пакет, спрятал в нижний ящик стола – и отправился искать Горохова.
Ближайший помощник был найден на свежем воздухе, у стены близ служебного выхода. Держал в руке початую бутыль виски, отхлёбывал из горла. Щурился на высокое сильное солнце. Вид Горохова был самый жалкий, плачевный.
Кусок асфальта перед ним был покрыт пятнами плевков.
Торговый ветчинно-селёдочный дух доставал и сюда – пропитал тонкие стены магазина, ядовито сочился наружу. «В мире запахов свои причудливые законы, – подумал Знаев. – Вроде бы только что я выслушивал полицейские угрозы с намёком, и подмахивал грозные протоколы, и подумывал о вероятной тюремной отсидке, года эдак в четыре, – а сейчас втянул ноздрями портвейный, баранье-говяжий, сладко-солёный перегарчик, ан тут же захотелось и пожевать, и выпить, и выругать кого-нибудь за глупость, и, может даже, песню спеть».
Стараясь не наступать на плевки, Знаев подошёл близко.
– Ты чего, Алекс? – спросил он тихо. – Перенервничал?
Вместо ответа Горохов грубо выругался и снова отхлебнул, запрокинув голову, словно горнист, трубящий сигнал атаки. Знаев смотрел, как движется вниз и вверх его кадык и гуляют желваки.
– Я тоже это ненавижу, – признался он.
– Нет во мне ненависти, – с вызовом сказал Горохов. – Я вообще ненавидеть не умею. Я умею работать. Детей воспитывать. Готовить люблю. Ты мои груши на гриле пробовал?
– Конечно, – ответил Знаев. – Замечательные груши. Во рту тают. А менты тут при чём?
Лицо Горохова сделалось твёрдым и покраснело.
– Вот и я думаю, – сказал он. – При чём тут менты? Человек просто работает, воспитывает детей и делает груши на гриле. Зачем менты? Почему всё время – менты? Что мы с тобой сделали? Героин не продаём. Террористов не содержим. Из бюджета не воруем, и даже наоборот. Родину любим и уважаем. А к нам приходят, как к себе домой. Покажите паспорт, откройте сейф… Ладно, вот вам паспорт, вот вам сейф. Так они ещё и смотрят, как на врага. А я разве враг?
– Алекс, – позвал Знаев. – Ты ошибаешься. Ты никому не враг. Ты хороший человек. А эти менты – приличные ребята. Вежливо забрали нужные бумажки и испарились. Всё кончилось.
– Им заплатили! – крикнул Горохов и закашлялся; снова сплюнул, туда же, на асфальт перед собой. – Они на Молнина работают! Это рейдерский захват! Они отбирают у тебя последнее!
– Последняя – у попа жинка, – сказал Знаев. – Это нормально. Капитализм, сильный пожирает слабого.
– А кто тут – слабый? – Горохов ещё повысил голос. – Ты, что ли? Или я? Если я люблю груши на гриле, значит я – слабый? У меня, между прочим, двое детей. Один раз моя жена, которая мне этих самых детей родила… Один раз она мне сказала: «ты – слабый». А я ответил: наверно, слабый, вполне возможно, дорогая, но если ты ещё раз такое мне скажешь – больше меня не увидишь, и детей тоже. Потому что я сначала человек, а уже потом – капиталист, буржуй, наёмный менеджер и так далее. И как менеджер я, может быть, слабый, или как муж слабый, но как человек – вполне себе ничего. Потому что слабые – по канавам валяются. А я живу в трёхэтажном доме и каждое воскресенье детям груши на гриле делаю. Какой же я, к чёрту, слабый?
Знаев вздрогнул.
– Не зови чёрта, – попросил он.
Алекс Горохов посмотрел, не понимая.
Он был здорово пьян, облизывал мокрые губы, вытирал большим пальцем бегущий по вискам пот, заметно было, что гнев и отчаяние полностью его поглотили – однако старался держаться молодцом, разворачивал плечи, дрожал и шумно дышал через ноздри.
Знаев вытащил из его пальцев бутылку. Обнял.
– Спасибо, что ты есть.
– При чём тут «спасибо»… – раздражённо пробубнил Горохов. – Я для тебя ничего не сделал. А менты… Мне вообще на них положить… Подумаешь, менты, говна пирога…
– Слушай, друг, – сказал Знаев, – хочешь, уйди из этой помойки. Хватит с тебя. Сбережения есть, детей вырастил, – можно и завязать.
– Уйду, – ответил Горохов. – Когда-нибудь. Я не из-за ментов набухался. Мне из больницы позвонили. Надо ехать. Валера плохой, обе почки отказывают. Операция и всё такое. Требуется согласие родственников.
– Езжай, – сказал Знаев.
– Не хочу. Специально напился, чтоб не ехать.
– Я бы поехал.
