В этот раз нечистый выглядел особенно неприятно: жирный, горбатый, олицетворяющий самые тошнотворные проявления физиологии; мутные зелёные сопли свисали из ноздрей и подрагивали, багровая толстая губа болталась, изжелта-синие ногти на передних лапах загибались от собственной длины, из подмышек вытекали и сбегали по волосатым бокам обильные струи смрадного пота, и когда он менял позу – его суставы громко скрипели и щёлкали; сросшиеся брови гуляли вниз и вверх, и шевелился загривок, поросший спутанной густой шерстью, на вид – совершенно козлиной; и колебался огромный тестообразный зад.
– Пусть бьёт! – нажимал он, клонясь к уху Знаева. – Главное – стой на своём. Квартира стоит два арбуза! Продашь – на всю жизнь хватит. Уедешь на Фиджи, будешь кататься на сёрфе, жрать тигровые креветки и спать с местными шалавами. Сражайся за будущее!
– Подожди, Евгений Петрович, – сказал «спортсмен» Плоцкому. – Наш друг засомневался.
– Не сомневайся, – страстно шептал бес, подбирая сопли фиолетовым языком. – Сейчас отдашь – всю жизнь жалеть будешь. Они блефуют! Сломают тебе пальцы – себе хуже сделают! Ударил – значит, получил! По всем понятиям так!
На глазах Знаева плечи и грудь беса сами собой покрылись уголовными татуировками: на ключицах проявились восьмиконечные воровские звёзды, на груди – пятистолпный православный храм с идеально прорисованными луковичными куполами.
– Что молчишь? – нетерпеливо осведомился Плоцкий. – Очко играет?
– Изыди, – пробормотал Знаев, косясь на жёлтые глаза беса.
– Что? – раздражённо спросил Плоцкий.
– Ничего, – ответил Знаев. – Слезай.
– Что?
– Слезай! – Знаев повысил голос. – Так нельзя.
– Как – нельзя?
– Мы не животные, – сказал Знаев и вытащил из пальцев авторучку. – По крайней мере я – точно. Насчёт вас – не уверен. Слезай, я передумал. Показывай, где расписаться.
Плоцкий грузно соскочил. «Спортсмен» тут же провёл ладонью по столу, смахивая пыль, оставленную подошвами его приятеля, и этот жест неожиданно примирил Знаева с происходящим. Старый психологический фокус: ты ненавидишь тех, кто тебя бьёт, но если после избиения те же люди помогут тебе подняться на ноги – мгновенно всё прощаешь.
Знаев самостоятельно нашёл графу «подпись продавца» и поставил размашистый автограф.
– Молодец, – похвалил «спортсмен», плюя на пальцы и суетливо подсовывая второй экземпляр.
– Идиот, – презрительно произнёс бес и растаял в воздухе.
Плоцкий смотрел с некоторым разочарованием: возможно, уже не надеялся на успех, приготовился искалечить чужую руку.
– Расписку оставь себе, – сообщил он глухо, словно из погреба. – Мы в расчёте. Твой агент с тобой свяжется. Отдашь ему паспорт, он зарегистрирует сделку. Ключи тоже отдашь ему. Мне больше не звони, никогда.
– Хорошо, – сказал Знаев, улыбаясь. – Конечно, Женя. Извини, что так вышло. Я был неправ.
Плоцкий не ответил. Молча направился к выходу, сильно прихрамывая – очевидно, прыжок со стола ему не удался.
Знаев тут же порвал расписку на множество мелких частей и выбросил в мусорное ведро.
«Спортсмен» тоже молча собрал бумажки в проклёпанный свой портфель и двинул следом; оба незваных гостя сами догадались отомкнуть замки и исчезли, не попрощавшись и на Знаева не посмотрев.
Знаев услышал, как зашумел лифт, вызванный ими.
Безмолвие установилось и в природе, за окнами, – возможно, собиралась гроза.
Он сильно перегнулся через подоконник, посмотрел вниз.
Выйдя из дверей, Плоцкий и «спортсмен» загрузились в жирный джип, а всего джипов было два, и вокруг покуривали шестеро широкоплечих в тёмных костюмах; подробностей, со своей верхотуры, Знаев углядеть не сумел, но понял, что многоопытный Женя Плоцкий подстраховался, приехал отбирать квартиру не один, целую банду с собой прихватил. «Интересно, как они это себе представляли, – подумал Знаев. – Расчленить, что ли, собирались, на мелкие фрагменты порубить и в собственных карманах вынести?»
Наблюдая, как отряд широкоплечих раскидывает чинарики и дисциплинировано рассаживается по лоснящимся джипам, Знаев похвалил себя за правильное решение и немедленно захотел спать.
Квартиры ему не было жалко ни в малейшей степени. Наоборот, он ощущал освобождение, как будто сбросил тяжёлый груз. Как будто его не раскулачили, а облагодетельствовали.
Перед ним распахивалась другая жизнь, совершенно чистая, пустая и новая. Неизвестная земля.
Он написал телефонную записку Гере.
«Сегодня был хороший день, продал хату очень выгодно, сегодня опять ночую у тебя, идёт?»
«Конечно!» – ответила она.
Он с удовольствием залез в душ и долго стоял под колючими струями воды, ухмыляясь и отплёвываясь.
Он трогал себя за торчащие рёбра и весело думал, что до старости ему ещё далеко, и он, разумеется, успеет прожить ещё минимум три судьбы.
Голый и мокрый, ходил потом по пустым гулким комнатам, ветер гладил кожу, дубовый пол приятно пружинил под босыми ступнями: как будто дом был не дом, а корабль, палуба кренилась, надо было во что бы то ни стало держать носом к волне, а далеко впереди, у чёрно-синего горизонта, уже можно было рассмотреть в бинокль зелёные горы и золотые берега нового и лучшего мира.
