— Как я? — Я рассмеялся звучно не сдерживаясь. — А как я мыслю? Тебе откуда знать? Ты же в кремле воронежском не был, присягу не принимал. Мне на верность не кланялся. И не говорили мы с тобой о делах таких. Ты все как-то вокруг да около ходишь. Не знаю, как у вас там в Нижнем, а у нас так не любят. Мы больше воины и меньше торговцы. А ты — торговец. Так сделай нам это, как его… — Выдержал небольшую паузу, заменил слово «коммерческое», которое ну уж совсем выбивалось и скорее всего не встретило бы понимания у собратьев, на иное. — Сделай выгодное, деловое предложение, а мы послушаем. Потому что я, пока что, вот вообще не понимаю ничего. А ты за меня уже какие-то мысли мои решил.
Люди уставились на меня. В глазах я видел удивление. Не понравилась им фраза про деловое предложение. Но мы здесь торговаться не будем, мы дело решим, а там уже, как пойдет.
— Воевода, Игорь Васильевич. Скажу как есть. — Он стащил шапку с головы. — И вы люди русские, послушайте, а потом уж… Решите голову рубить, так чего уж.
— Говори, Путята. По делу.
— Выходит так. Мы в Нижнем Новгороде-то, смотрим на все творящееся в Москве и окрест издали. — Он начал в процессе разговора активно жестикулировать, мялся, чувствовалось, что хочет из стороны в сторону ходить, волнуется. — Далеко мы, но… Разбойников все больше на реках и дорогах, ляхи даже к нам уже захаживают. А где Нижний и где Смоленск? Били мы их чуть больше года назад и если надо, еще побьем. Нам их тут не надобно. — Он перевел дух, продолжил. — Но, все больше мыслим мы, люди торговые, и ополчение земское, что не так все как-то на земле русской. Русский русского убивает, а лях да швед от этого пирует и добром прирастает. — Понемногу он распалялся, говорил все более уверенно. — Смоленск в осаде уже сколько? А царь войска к нему не ведет. Да что там, два царя друг друга воюют, пока враг города себе берет. Татары вон даже позарились. Грабить пришли, поскольку ослабли мы. Царь Шуйский. — Он кашлянул. — Царь, значит…
— Говори, что думаешь, Путята.
— Да что здесь думать, воевода. Шуйский, Василий, всей стране известный хитрец, заговорщик и прохиндей. Мы то, как он на трон взошел, стерпели. Думали — царь. Как мы без царя то, как земля без него? — Он покачал головой, вздохнул. — А уже какой год? Какой он на троне? А смуте конца и края нет. Значит — не тот это царь! — Он повысил голос, волновался, его аж потряхивало. Что для крепкого массивного человека в летах выглядело несколько странным. Боялся, что мы его здесь за слова такие и порешим, но продолжал говорить. — Не благой, не богом избранный он. Был бы такой, враз смута кончилась и ляхам отпор дали и шведам и татарам. А так сидим каждый у себя и что?
— А что до Дмитрия? — Спросил я его, перебив и одновременно дав отдышаться.
— А что? Тот, что в Москве был до Василия, то не знаю. Царь, потомок Ивана Великого, а этот… — Он аж покраснел. — Подстилка ляховская.
Казаки, что донские, что воронежские заворчали. Все же у них больше в душе поддержки к Лжедмитрию было. Вот и выяснилось это. Есть что-то, что заставляет их негодовать о таких выражениях. Вон, при упоминании царя, в Москве сидящего, Василия, никто не поморщился. А здесь, есть те, кто рожу кривит.
Работать с этим надо.
— Так может это один и тот же человек? Что думаешь? Его же супружница признала. Мнишек?
Лица моих сотников и атаманов при упоминании царевны все, как одно, стали искаженными недовольством. Яков с Тренко чуть плеваться не начали. Остальные заворчали.
Я быстро руку поднял, показывая, что пускай говорит нижегородец. Мы тут его слушаем пока, а не полемику вокруг его слов строим. Нужно ему себе на жизнь заработать, а то, как бы он себе здесь врагов не нажил, за речи такие. Здесь не убьют, а вот вне терема, уже сложнее.
Да, за такое я накажу, взыщу, только вот убитого-то, не воротишь. Могут и напасть, обиду скопив.
— Что Мнишка? — Повторил я.
— Так она кто? Ляшская баба. Тьфу. — Он сплюнул, перекрестился размашисто. — Ей что скажут, воеводы ляшские, то она и сделает.
— Верно, точно, подстилка, сучка, шваль, шкура. — Ворчали все, перебирая и приводя огромное количество наименований, обозначающих женщину с низкой социальной ответственностью, ведущую распутный образ жизни.
А если так подумать, она же царица. Это раз. А второе, нелюбовь, неуважение к Шуйскому и терпение Дмитрия, но в то же время невероятное презрение и ненависть к его польской супруге. Вот на этом мы можем и сыграть.
Кажется, нашел. Погнали!
— Так-то, интересно ты говоришь, Путята. — Проговорил я, поднялся, уперся руками в стол, продолжил, смотря на людей своих. — Выходит, собратья, не одни мы думаем, что истосковалась земля русская по крепкой руке царской. А еще люди такие есть.
Воронежские мужи кивали, а Чершенские как-то сидели тихо, переглядывались, нервничали немного.
