Как-то надо этого избежать противоречий во взглядах. Найти общее, единое, что людей не поделит, а наоборот — в кулак соберет. В силу великую.
— Слышал я о письме, писульке. — Усмехнулся из своего угла Василий Черешньский. — Из-за него потом молодой Шуский, орел… не даром что скопа! Гэрой, славнОй, непобедимОй, кровушкОй умылсЯ. А он, хотя и со шведами якшающийся, добрый, мыслю воин был. Вот зуб те! Ставлю! Ежели кто супротив чо скажет про него.
Он приоткрыл рот и звучно шлёпнул большим пальцем по резцу.
Я посмотрел на него. А казак-то кое-что знал и кое-что смыслил. Хоть и прикидывался постоянно дурачком и шутом. Еще при первой встрече мне показалось, что он невероятно умен, только… мозги у него работают несколько набекрень.
— На дело больше ты нас зовешь, воевода. — Тренко тоже поднялся, посмотрел на собравшихся. Продолжил. — Мы, люди воронежские тебе в верности клялись.
Собравшиеся кроме донских казаков закивали, но подметил я, что атаман полковых казаков как-то совсем уж вяло реагирует. Болен, что ли, или раны доконали его, устал? Или… Еще чего?
Вновь паузу сделал, уставился сотник детей боярских на Чершеньских.
— Но, мы с врагом бились вместе с донцами. Они здесь сидят, но идут ли с нами? Дают ли клятву? Такую же, как и мы?
Все смотрели на братьев. Иван неспешно тоже поднялся, посмотрел на Тренко, на Якова, сидевшего подле него и закашлявшегося сильно, затем на меня.
— А в чем клясться-то, воевода? Знать хочу четко.
— Справедливо, Иван. Все мы, собравшиеся здесь, клялись землей русской и верой православной в том, что царя правильного на трон посадим. Всей землей избранного.
— А если Димку или Ваську правильными назовут на соборе, что делать-то будем? — Василий, говорил, не вставая, смотрел чуть из-за спины, из тени своего брата. — Мы же супротив них идем. И, промежду прочим, крамольные слова об них двоих тут, ух… Как говорим. — Внезапно он заорал громко. — Повесють! Прямо раз! Раз!
Сделал кривую шею, язык вывалил. Хлопнул в ладоши звонко, отчего все как-то дернулись, занервничали.
— Тихо, брат. — Одернул его старший. — Тихо!
Собравшие воронежцы начали перешептываться. Не нравился им этот странный казачок. Уж больно дикий, дурной какой-то. С одной стороны у нас на Руси всегда жалели калек и убогих, привечали, но тут, с иной… С этим же человеком в бой идти. И как ему жизнь доверить можно, коли он такой чудной да дурной? Пожалеть одно, а воевать плечом к плечу — это совсем иное.
Но, ответ мне держать. После короткой паузы сказал, что думал.
— Думаю, Василий Шуйский и тот человек, что себя Дмитрием Ивановичем зовет к тому моменту… — Вздохнул. — Не доживут они до собора. Но если уж так пойдет, что земля их выберет, а кто мы такие, против нее-то?
— Земля нам, как мать родна. — Васька ощерился из-за спины брата.
Из слов казака, которые зачастую были сиротами, беспризорниками, беглыми холопами с непонятными корнями это звучало достаточно странно. Но, за веру православную они же воюют. Против татар пришли. Здесь сидят, не уходят, значит, интерес есть. Желание идти на север и участвовать в судьбе страны имеется. Да и сколько их там уже. И за Василия, и за Дмитрия и за ляхов тоже кто-то воюет. Но там больше черкасы.
— Ну что скажете, братья Чершенские. — Я буравил старшего взглядом.
— Условия какие? Коли под тебя пойдем. Что с добычей?
Про добычу это ты верно подметил.
— В бою все равны, что боярин, что дворянин, что казак. Тот, кто сотником назначен, тот людьми руководит. Воюют все. До боя обсуждаем, а в бою — кто над тобой поставлен, тот приказы дает, а подчиненный выполняет. Дисциплина, чтобы побеждать нужна. Добычи нет, все в трофеи идет, чтобы войско снарядить, нарастить…
При этих словах Васька аж крякнул, а старший брат его нахмурился. Оно и среди моих людей недовольные имелись. Я осмотрел их всех. Не очень-то нравилось им, что после боя вся добыча идет мне. По сути, то не лично, а в армейскую казну, но в то время это особо не различали.
— Жалование платить обязуюсь…
— С чего? — Иван перебил, поднял бровь.
Уставился на него я злым, холодным взглядом. Не надо так! Здесь я главный! Мое слово. Мы тут либо одно дело делаем, либо вы своей дорогой идете.
— Найду, то моя забота. — Я ощерился, словно волк.
При упоминании денег люди как-то завозились, уши навострили, только атаман полковых казаков сидел, как ни в чем не бывало, дремал слегка. Это было несколько странно, раны, может, так беспокоят его или… Не уж-то знал он о серебре? Должен был только Григорий, да близкие ко мне люди про это все ведать. Как бы худа, какого не вышло из этого знания.
Вздохнул я, продолжил.
— О жаловании позднее. Все на довольствие. Запасы пока есть. Как на север двинем, местные нас, уверен, поддержат, фураж дадут. — Черт, знают ли они это слово, ну да ладно. — Никого не грабим, мы не ляхи, не татары. Мы идем царя выбирать. Людей собираем, силу копим. Поэтому оружие и нужно, вооружаем всех желающих к нам присоединиться и клятву дать.
— А коли баловать начнут? — Спросил Тренко. — Оружие дал, а он в разбой.
