— Клятва дана, коль нарушил, то на сук тебе дорога. — Голос мой был холоднее льда. — Болтаться будет в назидание остальным.
Люди закивали.
— А что до жалования то? — Спросил атаман беломестных казаков. — Кому, сколько, чего?
— Неделю дайте. Все посчитаю, в Воронеже сядем, поговорим и скажу. Часть имуществом, которое уже из арсеналов выдано, это точно.
Когда речь пошла не только о делах великих, посадке царя, но и о мирском, денежном — как-то сразу люди повеселели.
— Так что, братья Чершенские, второй раз вас спрашиваю, с нами ли вы? Идете ли под Воронеж, а потом на север?
Иван, до сих пор стоящий и Василий в его тени, переглянулись.
— Тяжело будет братам-казакам сказать, что без добычи теперь. Могут не понять. — Покачал старший головой.
— А ты слова верные подбери, атаман.
— Сдюжим, не порвемся. — Хохотнул младший. — Я думаю, за землю то повоевать, то, славно-то. А то сидим, сидим… Когда казаку то сидеть? Ему саблей рубить надобно. А если царь правильный будет, он же… — Васька прищурился, совсем в тень ушел и прогудел, как в трубу, как детей взрослые пугают. — Зачтется нам сие.
— Значит, с нами.
— Да. — Холодно проговорил.
— Есть что сказать, люди воронежские?
Сотники и атаманы переглядывались, плечами пожимали. Но видел я, что Яков и Тренко не очень-то рады такому повороту. С недоверием смотрели они на донцов. Все же разногласия и разность взглядов между дворянством и казаками даже здесь, на приграничных территориях прослеживалась. Чего уж говорить о центральных регионах. Там к этим вольным парням совсем иной подход.
— Да чего говорить-то. — Поднялся атаман беломестных казаков. — Люди боем проверенные, коли клятву дадут-то и бок о бок биться будем.
— Верно. — Поддержал его клюющий носом атаман Полковых казаков. — Верно.
— Веры мы одной, православные мы, раз затеяли дело такое, великое, то каждый человек, что в бога Христа и Матерь Божию верует, потребен нам будет.
— Казаки, бойцы хорошие. — Проговорил Яков.
— Раз решил, воевода, значит, так тому и быть. — Тренко был не очень доволен, но поддержал решение.
Представитель стрельцов головой только закивал. Чувствовал он себя здесь неловко. Все же не сотник, не полусотенный, а выбранный поспешно человек от отряда.
— Решили, значит. А раз так, клянись, атаман, и ты Василий, брат его. И я перед вами поклянусь.
— Что говорить нужно?
— А мы к войску вашему спустимся, поговорим сами, там и клятву от каждого примем. — Я посмотрел на воронежцев, они закивали.
Верное дело. Там на площади в воронежском кремле собралось все воинство, и каждый боец слышал, что сказал я. Каждый поклялся. С казаками также нужно. Чтобы каждого человека связало не просто обещание, данное его атаманом, а личное слово. В то время слова на ветер не бросали. По крайней мере, старались так делать. Слово было крепким, и нарушение его могло в глазах сотоварищей сильно пошатнуть доверие к человеку.
Но до этого мысль свою озвучить решил, чтобы до клятвы ее мы обсудили.
— Еще один момент, раз Чершенские идти с нами согласны, то всеми обсудим. — посмотрел на всех, взглядом окинул. — То, где мы сейчас, собратья. Поместье это раньше атаману Жуку принадлежало, а сейчас оно, выходит, за кем?
Григорий, как подьячий Поместного приказа, поднялся, погладил свою козлиную бородку, проговорил задумчиво.
— На сколько книги помню, родня Жуковская где-то близ Москвы земли имела. Старому Жуку, что атаманом в Воронеже был, оно жаловано, или… Отцу его. — Он сделал короткую паузу. — А эта земля, выходит, потомкам самого Бориса Жука перейти должна. Но, вроде нет их.
— Получается, ничейное поместье. Так?
— Получает. Только, кому нужно оно? — Григорий хмыкнул. — Земли пахотной здесь нет, леса кругом.
— Мыслю я, здесь хорошо бы дозор поставить, в Поле смотрящий. Строения есть, острог целый. Отойти на лодках, коли сила большая придет, можно. На другой берег переправиться, можно и паром сделать и плот.
Люди воронежские закивали. А я продолжил.
— Грамоты выдавать жалованные не могу, не царь я. — Посмотрел на них всех, на реакцию. — Но, у нас Григорий, подьячий Поместного приказа. Думаю так, собратья.
Сделал паузу. Такое решение могло вызвать негодование, но нужно было его озвучить.
— Чершенские братья…
Предвидел, что начнется галдеж, недовольный гомон.
Руку поднял. Заметил, как Яков и Тренко насупились и на меня уставились. Вот-вот поднимуться, говорить недоброе начнут, отговаривать, убеждать. Да и казаки воронежские как-то напряглись, переглядывались. Себя они считали выше своих донских собратьев. Как никак при городе, а не где-то там, в Поле.
